Наш командир - Олег Константинович Селянкин
А командир говорит:
— На канонерской лодке «Верный» трусов не было! Если они появились сейчас — сам расстреляю! Лейтенант Прутков! Вас назначаю своим помощником. Составьте боевое расписание и до каждого матроса доведите его место в бою. С этого часа начинаем жить по корабельному уставу. Разойдись!
Лейтенант, конечно, список составил, и узнали мы, что осталось нас тридцать два человека. Тридцать два матроса — сила!
И пошла наша жизнь по корабельному распорядку: точно и без задоринки.
Много за те дни и ночи мы пережили. Так общая беда сроднила всех, что как кровные братья стали.
Много и боевых схваток с врагом выпало на нашу долю. Вернее, не выпало, а во многие бои с врагом мы сами вступали. Если о всех рассказывать, то на год хватит.
Били мы малые фашистские части, которые вблизи леса на ночь останавливались. Снимали связных, перехватывали мародёров, портили железнодорожное полотно. Один раз даже состав с танками под откос спустили. Словом, шла настоящая служба.
Только к концу третьей недели сдали некоторые из нас. Сначала раненые, конечно. А почему? Еды мало, а мы и те последние крохи раненым отдаём. Всё, что было потеплее, с себя поснимали и опять же на тех раненых надели. Ну, легко ли человеку, когда он знает, что для него товарищи себя во всём урезают?
Лишь наш командир в полной форме ходил.
Вот раненые и начали разговор. Дескать, оставьте нас в деревне. Там сберегут нас советские люди, не выдадут врагу. Дескать, вам легче, и нам мучений меньше.
Задумались мы. Может, так и надо поступить? Может, действительно оставить раненых у проверенных людей, а самим добавить оборотов и — полным ходом к своим?
Не знаю как, но узнал о наших думках командир. Как в тот раз, вышел из-за деревьев, не стал слушать рапорт дневального и сказал грустным голосом:
— Садитесь, товарищи, поговорим.
И, как человек очень уставший, присел на землю.
Сел наш командир на землю и молчит, нас разглядывает. Молчим и мы, глаз с него не сводим.
— Я, товарищи, собрал вас вот по какому случаю, — так начинает он свою речь. Должен сказать, что голос у него вежливый, без командирской строгости. — Прежде чем расстанемся, хочу вам кое-какие советы дать.
Тут мы переглянулись. Куда собрался наш командир? Или бросить своих подчинённых задумал?
А командир, словно нарочно, опять замолчал. Этим и воспользовался Генка Кулешов.
Был у нас такой рулевой. Отчаянный и беда справедливый. За это мы его и комсоргом выбрали.
— Разрешите вопрос задать?
Это Кулешов спрашивает и встаёт.
— Да вы сидите, сидите, Кулешов, — говорит командир.
— Никак нет! Не могу сидеть перед командиром!
— А разве я ваш командир?
Кулешов даже не нашёлся, что и сказать.
— Разве я ваш командир? Нет, не командир я. Разжаловали вы меня в рядовые. Своим поведением разжаловали. Какой же я командир, если мои подчинённые, как последние мерзавцы, задумали бросить своих товарищей?
Так начал наш командир, а потом, хотите верьте, хотите — нет, до слёз довёл.
А вот судите сами.
Раненые, когда просили их здесь оставить, на что ссылались? Дескать, вам и так тяжело, а тут ещё и мы на вашей шее. Вроде всё правильно? А в душе-то у них другая мыслишка была: оставьте нас здесь у надёжных людей — нам легче станет.
А мы, здоровые, разве лучше были? По себе сужу: тоже говорил, что раненым спокойнее, если останутся. А сам в это время о себе думал. Мне-то, когда они останутся, легче станет?
Стыдно, очень стыдно нам всем стало после слов командира…
И зашагали мы опять к фронту. Опять фашистов били. Но теперь ещё дружнее стал наш маленький отряд.
3
А ещё недельки через две мы вышли к своим. Были, конечно, и поцелуи, и слёзы. Всё было…
Потом направили нас в баню. И тут случилось самое главное.
Пошли мы в баню и вдруг спохватились, что командира нашего нет. Куда он делся? Заволновались. В те дни, случалось, не очень верили тем, кто из окружения выходил. Да это и понятно: время тревожное, а людишки всякие есть.
Вот и подумали: может, задержали нашего командира для допроса?
Подумали так и решили, что обязаны вместе с ним ответ держать.
Пошли искать своего командира. Но куда ни сунемся — нигде его нет. А потом один солдат сказал, будто видел его у медсанбата. Мы, конечно, туда.
И вовремя. Выводят нашего командира из палатки под руки. А сзади врач идёт.
Увидел нас командир, улыбнулся, даже рукой чуть помахал. Мы было бросились к нему, да врач остановил.
От врача мы и узнали, что наш командир ранен пулей в грудь. Когда ранен? Ещё во время боя канонерской лодки.
Вот оно что! Значит, он с пулей в груди Днепр переплыл. С пулей в груди и вёл нас по вражеским тылам. Из последних сил сам шёл, а нас подбадривал.
Только теперь поняли мы, почему он никогда не снимал кителя…
А ведь если посмотришь на него, то и человек-то он не очень сильный. И во внешности нет ничего героического. Самое обыкновенное лицо, глаза серые, а над ними выгоревшие брови. Тысячи людей с таким лицом ходят по улицам любого города.
Вот и весь рассказ о нашем командире. Разве одно лишь добавлю.
Когда выписался он из госпиталя, то опять мы вместе служить стали. Только в Волжской флотилии. На Волге ему и звание новое дали: капитан третьего ранга.
Ох, и всыпали мы фашистам на Волге!
Там наш командир, капитан третьего ранга Лысенко, был награждён орденом Ленина.
Вот какой был у нас командир.
