Наш командир - Олег Константинович Селянкин

Наш командир

Олег Селянкин

Для детей младшего школьного возраста

Художник Ю. Лихачёв

1

Почти двадцать лет прошло с тех пор, а я помню ту ночь так, будто вчера это было. Будто опять встретился с боевыми товарищами…

Начну по порядку.

Война застала меня в Днепровской военной флотилии. Служил я комендором на канонерской лодке «Верный». Комендор — артиллерист, значит.

Как началась война — вступили в бои. Дрались мы с фашистами под Пинском, Мозырем. Дрались и в других местах.

Больно, конечно, отступать было, да ничего не поделаешь: враг тогда сильнее нас был.

Отступали мы с боями, отступали, и вдруг однажды командир канонерской лодки собрал нас и говорит:

— Обстановка, товарищи, сложилась такая: фашисты захватили верховья Днепра и ниже нас тоже вышли на берег. Наш корабль в окружении.

Стоим мы на палубе, слушаем своего командира. И должен вам прямо сказать, что голос у него в это время был спокойный. А если у командира голос спокойный — спокойнее и у бойцов на душе.

— Сейчас у нас два выхода, — продолжает командир. — Взорвать корабль, чтобы врагу не достался, здесь высадиться на левый берег и пешком идти к своим. Или вырваться с кораблём из окружения и опять громить фашистов! Мы, командиры, решили: будем прорываться!.. Если есть среди команды такой человек, который за свои нервы не ручается, то пусть сейчас сходит на берег. Для такого боя нам нужны самые смелые люди.

Замолчал командир. И мы тоже молчим.

— Так и знал, что у нас трусов нет, — спокойно говорит командир.

Потом как скомандует:

— Корабль к бою изготовить!

Изготовить корабль к бою — для нас дело привычное. Быстренько всё сделали и доложили, что к бою готовы.

Стою я у своей пушки и, как сейчас помню, поглаживаю снаряды, которые из артиллерийских погребов уже подали. Поглаживаю снаряды, будто ласкаю, и молчу. Так же, молча, стоят на своих постах и товарищи. Чувствую, думка у всех одна: так дать фашисту, чтобы век нас помнил!

А канонерская лодка быстро идёт вниз по Днепру. Ночь — темнущая! Берегов реки мы не видели. Изредка лишь надвинется на корабль что-то чёрное, большое и опять исчезнет. Только очень опытный командир мог вести корабль в такую ночь.

И вдруг на берегу вспыхнул стог сена. За ним — второй, третий… Много стогов запылало. Сразу Днепр словно кровью залили. Нас видно как на ладошке, но зато и враг у нас перед глазами.

Выбрал я для своей пушки танк, ну и выстрелил по нему…

Дело прошлое, здесь свидетелей нет, да врать не буду: промазал первым снарядом.

А танк, значит, как развернётся да как даст! Прямо в борт кораблю. И такая тут на меня злость напала, что свет белый не мил. Ты мой корабль увечить?!

В щепки разнёс тот танк со второго снаряда. В щепки — это для красного словца. Сами понимаете, что от брони щепки никогда не полетят.

Сколько времени мы дрались — не знаю. Но вот чувствую, что дрогнула наша канонерская лодка, пошла ко дну. Конечно, тут бы о спасении думать надо, а я не могу! Бить врага, бить проклятущего — вот и все мысли мои.

Потом всё же глянул по сторонам и вижу, что дружки мои тоже с постов не уходят. Тоже ведут огонь по фашистам. А их, фашистов, на берег тьма-тьмущая высыпала. Тут тебе и танки, и пушки на прямой наводке, и автоматчики. Бей, не жалей!

Хитро потонула наша канонерская лодка: сама на дне сидит, даже палуба под водой, а пушки — стрелять могут!

Конечно, по всем инструкциям наш корабль считается погибшим. Вроде утопили его фашисты.

— Огонь по врагу! — кричит командир. — Или устал, Нестеров?

Нестеров — это я.

Покосился я на командира, обидеться хотел. А увидел его — обида пропала. Стоит он на крыле мостика, стоит во весь рост, а трассирующие пули ткут вокруг него паутину. И около головы, и у самой груди — так и мелькают, так и мелькают!

Но стоит наш командир на своём боевом посту!

Так, с затонувшего корабля, мы и вели бой до тех пор, пока все снаряды по фашистам не выпустили. Сколько фашистов уложили — не знаю. На их похоронах не был.

— Команде покинуть корабль! — приказывает командир и, знаете, не спеша спускается с мостика. Будто не бьют по нам взбесившиеся фашисты из пушек, миномётов и автоматов, а самые обыкновенные учения окончились.

Взорвали мы машины, пушки и покинули корабль. Последним ушёл с корабля наш командир. Последним он и через Днепр плыл. Будто прикрывал нас.

2

Переплыли Днепр и первый день пересидели в лесу.

Прямо скажу, тяжёлым был тот первый день во вражеском тылу. Сидим под деревьями и друг на друга смотреть боимся. Уж больно нас мало осталось. Может, виноваты мы перед теми, которые погибли?

Сидим пригорюнившись. Помалкиваем. Даже раненые — а их у нас восемь было — не стонут.

Тут подходит к нам наш командир. Фуражка на нём. Китель застёгнут на все пуговицы. Ну точь-в-точь как на корабле! Только брюки не поглажены, да в лице кровинки нет.

Остановился командир посреди поляны, так на нас посмотрел, будто впервые увидел, и спрашивает:

— Извините, товарищи, вы не знаете, где размещается команда канонерской лодки «Верный»?

Не поняли сначала мы своего командира, сидим и смотрим на него. Потом лейтенант, который у нас на корабле артиллерией командовал, вскочил да как крикнет:

— Встать! Смирно!

Крикнет — это к слову пришлось. Не крикнул, а так, знаете, внушительно сказал лейтенант.

Мы, как положено, руки — вниз, подбородки — к небу. И, честно скажу, никогда до этого с таким удовольствием я не выполнял команд. Стою по стойке «смирно» и чувствую, что слёзы глаза застилают.

Почему, спрашивается? Силу в себе почувствовал! Кто мы были до тех пор, пока лейтенант не скомандовал? Так, людишки, которые прятались от фашистов. Кем стали после команды? Экипажем канонерской лодки «Верный». Маленьким, но экипажем, у