Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич

Я чувствую, как сжимаются кулаки, как пальцы впиваются в ладони.

Отец прав.

Но черт возьми, я не собираюсь отказываться от Ани.

В груди давит, в голове шумит.

Достаю сигарету, поджигаю, затягиваюсь глубоко, позволяя дыму пропитать лёгкие. Смотрю, как белесый дым растворяется в воздухе.

Отец прав. Я это понимаю.

Но мне плевать.

Когда сигарета сгорает до фильтра, я бросаю её на землю и раздавливаю носком ботинка. Смотрю, как окурок тонет в грязи, как его затаптывает в липкую, тёмную массу.

Как она тонет в грязных простынях.

Подзываю Омара, даже не оборачиваясь.

— Съезди в наш текстильный. Возьми постельное бельё, лучшее, которое домой берём, и отнеси новой работнице. Оставь, всё застелят.

Омар молча кивает и уходит. Он не задаёт вопросов. Ему и не надо.

Я поднимаюсь обратно в магазин. Возвращаюсь к себе, но прежде подзываю Ратмиру.

— Нужно в комнате крайней убраться. Чтобы чисто было.

Она тоже не спрашивает, просто уходит выполнять распоряжение.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Жена.

Я смотрю на экран, но не беру трубку. Не хочу сейчас с ней говорить. Тем более что-то объяснять.

Сейчас я хочу…

Я давлю в зачатке свои желания, чтобы заняться наконец работой.

Я выхожу из магазина, зная, что вернусь сюда снова — очень скоро. Смешно. Казалось бы, только что я хотел оставить эту русскую гнить в грязи, а теперь уже отдаю распоряжения застелить ей постель лучшим бельём.

Смех, да и только.

Но сейчас у меня есть время. Пока она лежит в своей комнате, пропитываясь лихорадкой, я направляюсь на склады. Сегодня пришёл груз из Турции, а мне нужно убедиться, что товар не подделка.

В цехе шумно. Рабочие снуют туда-сюда, грузчики перекрикиваются. Но я игнорирую их, подхожу к длинным столам, заваленным рулонами тканей. Провожу рукой по поверхности. Шёлк. Бархат. Натуральный хлопок.

— Товар качественный, Тигран. Лучший.

Я молча провожу пальцами по ткани, оцениваю её мягкость, впитываю ощущения.

— Верю, — отвечаю, подбирая срез атласа. Ей бы пошёл этот цвет.

Смех сам по себе поднимается в груди. Чёртова русская. Какого хрена я думаю, что ей пойдёт?

— Заверни несколько отрезов для моей жены. Она любит шить.

Старший по складу тут же кивает, почти с поклоном.

— Для жены уважаемого человека — всё что угодно.

Я подхватываю четыре больших рулона. Три бросаю на заднее сиденье машины, но один, цвета чистого неба, кладу отдельно — в багажник.

Для жены? Или для неё?

Я злюсь на себя за этот порыв, за эту необъяснимую слабость, но не выбрасываю ткань.

Еду домой. В свою квартиру. Два этажа в лучшем жилом комплексе города, который когда-то стоял на грани банкротства. До сих пор помню, как обманутые дольщики ночевали в палатках под зданием, требуя свои квадратные метры.

Я спас это место.

Но вместо того, чтобы подняться в квартиру, сворачиваю в сторону тренажёрного зала.

В раздевалке снимаю рубашку, осматриваю себя в зеркале. Мышцы напряжены, будто под кожей сидит бешенство, которое вот-вот вырвется наружу.

Я захожу в зал, хватаю железо.

Гоню себя до изнеможения.

Поднимаю штангу, снова и снова. Жжение в мышцах — единственное, что отвлекает меня от навязчивых мыслей.

О том, как её кожа горела от жара.

О том, как её губы потрескались от сухости.

О том, как она подняла руку и показала мне средний палец.

Смешно. Даже в таком состоянии она всё ещё пытается сопротивляться.

Я качаю железо до седьмого пота, пока не чувствую, что больше не могу.

Но даже это не помогает.

Она всё равно сидит у меня в голове.

Отвлекает звонок телефона. На этот раз беру на автомате. Голос жены. Взволнованный.

— Тигран, ужин стынет. Сыновья без тебя не садятся. Ты же знаешь…

— Знаю, — отрезаю. — Буду через пол часа. Разогревай.

Глава 10

Я поднимаюсь на свой этаж, провожу картой по панели, и дверь с тихим, почти незаметным щелчком открывается. В квартире тепло и тихо. Всё здесь устроено так, как должно быть. Как и всегда.

Приглушённый свет мягко ложится на ровные линии мебели, оттеняя фактуру дорогого дерева. Холодный мраморный пол соседствует с толстыми коврами, глушащими шаги. Безупречное пространство, продуманное до мельчайших деталей, созданное для комфорта. Для порядка.

Я прохожу в гостиную. В руках у меня рулоны тканей — лучший шёлк, бархат, хлопок. Всё, что можно найти в лучших магазинах, всё, что стоит денег. Я бросаю их на диван, небрежно, словно избавляясь от ненужного груза.

— Это тебе.

Голос мой ровный, бесцветный, чужой даже для меня самого.

Наира выходит из кухни. Она останавливается на секунду, переводит взгляд с тканей на меня, но не задаёт вопросов. Она никогда не спрашивает.

Она красива. Правильная. Как и всё, что есть в этом доме.

Закрытые плечи, длинное платье, волосы уложены в аккуратный пучок. Лицо спокойное — без раздражения, без претензий, без недовольства. Она за весь наш брак ни разу не сказала лишнего слова.

Просто подходит ближе и касается кончиками пальцев отреза фиолетового алтаса.

— Красивый, — произносит она негромко.

Но в её голосе нет ни радости, ни благодарности, ни удивления. Только спокойствие. Констатация факта.

Я сжимаю челюсти. Она примет этот подарок так же, как принимает всё остальное в своей жизни — безропотно, смиренно. Никогда не просит, никогда не требует. Никогда не показывает эмоций.

Я отворачиваюсь.

За ужином она спрашивает:

— Вкусно?

Я киваю, не поднимая глаз. Вдавливаю вилкой рис в тарелке, ловлю себя на том, что держу её слишком крепко, пока металл не скрежещет о фарфор.

Я злюсь.

Но не здесь.

Не в этом доме, где всё должно быть тихо. Где я сам создал этот порядок.

Я оставляю свою энергию на улице — там, где могу подчинить, надавить, заставить замолчать. Там, где всё находится под контролем.

Здесь мне не нужно повышать голос.

Я пугаю их без слов.

Наира говорит осторожно. Дети держатся на расстоянии. Они не спрашивают ни о чём важном, не задают лишних вопросов. Словно боятся, что одно неверное слово разбудит зверя, которого я держу в себе.

Но она…

Русская.

Больная, измученная, униженная. С этим лихорадочным блеском в глазах.

Она огрызается.

Не молчит.

Даже когда её всего трясёт. Даже когда она полностью в моей власти. Даже когда ей лучше бы просто замолчать.

Но она не затыкается.

Я пью чай. Горячий, терпкий, крепкий. Смотрю на жену. На сыновей.

И не чувствую ничего.

Мне душно.

Я резко встаю.

Наира