Искалеченная судьба - М. Джеймс

Я бы всё отдала, чтобы услышать, как он произносит это хотя бы раз, даже если это произойдёт за мгновение до того, как он убьёт меня.

— Валентина, — шепчу я, и моё настоящее имя вырывается из меня, словно признание поражения, а голос дрожит.

Глаза Константина расширяются, и на мгновение давление ножа на моё горло ослабевает. Этого мгновения достаточно. Я резко поднимаю колено, ударяя его в живот. Он кряхтит, теряя равновесие, и я, используя инерцию, переворачиваю нас, вновь борясь за контроль над ножом.

Мы врезаемся в спинку дивана, нож оказывается между нами, и обе наши руки сжимают рукоятку. Его сила ошеломляет, его пальцы сжимают мои, когда он вырывает лезвие. Прежде чем я успеваю прийти в себя, он снова оказывается надо мной, колени прижимают мои бёдра, запястья вновь прижаты, а его рука с ножом прижимается к моему горлу.

— Валентина, — повторяет он, словно пробуя это имя на вкус. По моей спине пробегает дрожь, когда я слышу, как он произносит моё имя. В уголках глаз появляется жжение, но это не слёзы. В этот момент, из всех возможных, я не собираюсь плакать. Но, боже, как же приятно слышать моё имя в его устах, даже если его голос холоден как лёд. Меня охватывает жар, я жажду, чтобы он произнёс его по-другому. Я представляю, как он произносит его с жаром, его руки скользят по моей коже, и я издаю стон, когда он проникает в меня.

Его глаза впиваются в мои, словно ища что-то, и я вижу в них борьбу. Холодный, безжалостный, жестокий наследник Братвы колеблется, словно пробуя моё имя на вкус. Лезвие дрожит на моей коже. Я вызывающе смотрю на него, зная, что несмотря на то, что моё тело ноет от дюжины синяков, я не выиграю этот бой. Я ожидаю смертельного удара.

Но этого не происходит.

— Почему? — Спрашивает он хриплым от волнения голосом. — Что-нибудь из этого было настоящим?

Я не могу объяснить ему, почему. Даже сейчас я не в силах рассказать ему всю правду. Скрытность глубоко укоренилась во мне, она стала частью моей сущности, как и умение обращаться с ножом и пистолетом, как мои боевые навыки, как инстинкт выживания. Однако я могу поделиться с ним одной важной информацией.

— Да, — шепчу я. — Кое-что из этого было правдой.

Я вижу, как в глубине его глаз разгорается борьба, ярость противостоит чему-то более глубокому, чему-то, что он не желает признавать. Его рука сжимает нож, а затем разжимает его. Лезвие касается моей кожи, но тут же отступает.

— Я не могу, — шепчет он почти про себя.

Осознание этого поражает меня, словно удар молнии. Он не может убить меня, как и я не смогла причинить ему вред. Нож с глухим стуком падает на пол рядом с нами, когда он выпускает его из рук, всё ещё удерживая мои запястья над головой.

— Я должен перерезать тебе горло, — рычит он, его лицо всего в нескольких дюймах от моего, горячее дыхание обжигает мою щёку. — Я должен заставить тебя страдать за то, что ты сделала со мной. За твою ложь, за твоё предательство. Я должен заставить тебя рассказать мне всё, слово за словом, как ты это сделала с Элией. Тебе никогда не приходило в голову, что тебя может постигнуть та же участь, Валентина?

Снова моё имя на его губах. Меня пронзает боль, горячая и обжигающая, и, сама того не желая, я выгибаюсь под его весом, мои ноги прижимаются к его ногам, и я смотрю на него снизу вверх.

— Приходило, — шепчу я. — Каждое мгновение.

— Так почему же ты этого не сделала? — Его голубые глаза пристально и пронзительно смотрят на меня, и я вспоминаю, как впервые увидела его лицо, смотрящее на меня с фотографии в досье, и как эти глаза были первым, что покорило меня.

Тогда я поняла, что это была ошибка.

— Я не знаю, — шепчу я, и выражение его лица мрачнеет.

— Думаю, знаешь. — Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, какой он твёрдый. Твёрдый, как железо, он зажат между моими бёдрами, нас разделяют лишь несколько тонких слоёв ткани. — Скажи мне, Валентина.

— Перестань произносить моё имя, — шепчу я, и в моём голосе звучат нотки отчаяния.

— Валентина. — Он выдыхает его хрипло, его голос скрежещет, как наждачная бумага по шёлку, когда он сжимает мои запястья одной рукой так сильно, что становится больно, а другую кладёт мне на бедро. Он начинает задирать моё платье, дюйм за дюймом, и я сдерживаю стон.

— Почему ты этого не сделала?

Я пытаюсь отвернуться, но он протягивает руку, хватает меня за подбородок и поворачивает моё лицо к себе, так что я вынуждена смотреть на него снизу вверх.

— Не отворачивайся от меня, волчица. Признай, что ты натворила. Почему, Валентина?

— Прекрати, — шепчу я, но мои бёдра непроизвольно изгибаются, когда он наклоняется и задирает мою юбку на бёдрах. Мы оба понимаем, что я не имею в виду «перестань прикасаться ко мне». Я хочу, чтобы он перестал произносить моё имя, не напоминал о том, что могло бы быть, и не заставлял меня чувствовать это сейчас, после всего, что произошло.

Его пальцы нежно скользят между моих бёдер, проникая под кружевные стринги, которые на мне. Я слышу сдавленный стон, вырывающийся из его горла, когда его пальцы нежно исследуют мои складки.

— Ты вся мокрая, волчица, — рычит он. — Борьба со мной заводит тебя?

Всё в тебе заводит меня. Я прикусываю язык, чтобы не позволить ему услышать эти слова. Он мрачно усмехается, его пальцы продолжают ласкать мою влажную кожу, и стон вырывается из-под моих стиснутых зубов.

— Ты хочешь меня, — бормочет он с удовлетворением в голосе. — Ты такая влажная для меня, Валентина. Ты вся истекаешь желанием. Ты бы кончила для меня, что бы я ни сделал.

Его большой палец касается моего набухшего клитора, и я задыхаюсь от нахлынувших ощущений. Его взгляд темнеет, и он вынимает пальцы из меня, сжимая ткань моих трусиков. Я издаю протестующий стон, несмотря ни на что, моё тело сжимается от боли, когда я чувствую, как он покидает меня.

Ухмылка искажает губы Константина, и он отдёргивает руку назад, к себе. Кружево на моих трусиках рвётся, и он срывает их с меня, комкая в кулаке, прежде чем отбросить в сторону. И затем, когда я смотрю на