Магия найденных вещей - Мэдди Доусон
Когда я захожу за Габорой, она уже одета и готова к выходу. Вот она, во всей красе, открывает мне дверь. Ее белокурый парик аккуратно причесан и залачен. На ней костюм «дамы-писателя и истинной леди». Ярко-красная юбка-карандаш и белая блузка с брошью у ворота в виде маленькой мышки. Она всегда так одевается на встречи с читателями. Дети любят мышей, утверждает она, что доказано годами успеха книжек о Питере и Эленор, которые всегда путешествуют во времени со своим питомцем, мышонком Ланкастером.
Но у меня замирает сердце, когда я вижу, как она шатается на ходу и хватается за руку Адама по пути к лифтам. Ее глаза немного остекленели, и, присмотревшись, я вижу, что ее помада лежит не так ровно, как хотелось бы.
Однако Адам ведет себя профессионально. На нем брюки цвета хаки, голубая рубашка и спортивный пиджак. Его неукротимые волосы, великолепные и непокорные, вьются и рассыпаются по плечам. Мне приходится отводить взгляд, чтобы невольно не пялиться на него.
Мы выходим из лифта. Свет в холле мигает. На улице, кажется, поднялся сильный ветер. Швейцар, крупный чернокожий мужчина с широкой улыбкой, подзывает нас к двери и сообщает, что наше такси уже ждет.
– Вы там осторожнее, – говорит он. – А то, похоже, грядет.
– Что грядет? – спрашивает Габора, но мы уже вышли на улицу и стоим под навесом у входа. Подъезжает желтое такси. Водитель выходит и бежит к нам, сгибаясь под порывами ветра и придерживая фуражку на голове. Декоративные пальмы в горшках гнутся так, словно пытаются прикоснуться к асфальту.
– Вы в книжный магазин «Магнолия»? – спрашивает таксист, и ветер уносит прочь половину его слов. Он помогает Габоре дойти до машины. Я усаживаю ее на заднее сиденье, закрываю дверь, обхожу машину и занимаю место посередине. Адам забирается к такси последним и говорит:
– Да, сэр. В «Магнолию».
– Я не ожидала, что будет буря, – хмурится Габора. – Читатели не приходят с детьми на встречу в плохую погоду. – Наклонившись вперед, она начинает рассказывать таксисту, что она авторесса – мне так и не удалось ее уговорить не использовать это слово – и приехала сюда, чтобы встретиться со своими юными поклонниками из южных штатов. – У вас есть дети, молодой человек?
Он отвечает, что есть: два сына и дочка.
– В таком случае я подпишу для вас книгу. У меня есть с собой запасная.
– Спасибо, мэм, мне будет очень приятно, – говорит он с сильным южным акцентом. – И не волнуйтесь о буре. Вот летние бури и вправду опасны, а осенние – это обычное дело. Вы сами из Нью-Йорка?
– Да, – отвечает Адам.
– Ну что же, добро пожаловать в Чарлстон. Надеюсь, что наше южное гостеприимство вас не подведет.
– Я на это рассчитываю, – отмахивается Габора. Она не без труда достает из сумки книгу. Я придерживаю ее, Габора что-то пишет на титульной странице. Вернее, пытается написать. В темноте, в движущейся машине это очень непросто.
– Вот и приехали! – говорит таксист. – Позвольте, я помогу вам выйти.
Он останавливается перед маленьким книжным магазинчиком на усыпанной палыми листьями улице. В витрине мерцают гирлянды. Вывеска «МАГНОЛИЯ: КНИГИ» качается на ветру, чуть не срываясь с кованого крюка.
В магазинчик заходят люди. Они идут, согнувшись под ветром.
– Мои поклонники! – с умилением произносит Габора. – Как приятно, что люди находят время прийти на встречу со старенькой авторессой.
Но у меня плохое предчувствие. Присмотревшись получше, я вижу в руках у некоторых посетителей таблички с надписью: «НЕТ РАСИЗМУ!»
Слава богу, Габора их не замечает, и, как только мы выходим из машины, директор книжного магазина, молодая женщина по имени Синди Рейнольдс, бросается к нам с распростертыми объятиями. Очень душевная, милая женщина. Она так рада видеть Габору, щебеча, что восхищается ею с самого раннего детства (которое, похоже, закончилось где-то полгода назад). Она быстро заводит нас внутрь и провожает в заднюю комнату, заставленную коробками с книгами. Здесь также имеется маленький письменный стол и потертый диван с вельветовой обивкой. Нас уже ждет чайник с чаем и стопка книг, которые Габора должна подписать.
– В детстве мне казалось, что Питер и Эленор – мои лучшие друзья! – делится Синди.
Я наблюдаю за Габорой. Она улыбается и щурится, словно ей трудно сосредоточиться. Она позволяет себя обнять и обиходить. С нее снимают пальто, вешают его на вешалку. Адам бросает на меня взгляд из разряда «о нет». Габора садится на мягкий диван и начинает подписывать книги. Она крепко держит ручку, но парочка ее автографов выглядит так, будто в них больше петель, чем содержится в буквах фамилии Пирс-Антон. Около тридцати лишних.
Я наблюдаю, как она тайком лезет в сумку, достает свою фляжку и делает большой глоток. Адам ловит мой взгляд и закатывает глаза.
У меня звонит телефон. Я отхожу в уголок, подальше от всех. Это Джад. Он говорит, что по радио объявили, что на Южную Каролину надвигается снежная буря.
– Может, тебе стоит вылететь прямо сейчас, пока не отменили все рейсы, – предлагает он. – Я серьезно.
– Я бы с радостью, но у меня тут работа. Что, действительно снежная буря?
– Да! – говорит он. – Ветер ураганной силы. Дождь, снег и град. Полный набор. Нет, правда. Скажи начальству, что ты категорически против снежных бурь и ураганов. Это твоя принципиальная позиция. Они неестественны.
Я вижу, что Габора опять лезет в сумку за фляжкой.
– Мне надо идти, – говорю я Джаду. – У нас уже начинаются чтения. Пожелай мне удачи.
– Я тебе пожелаю теплые сапоги на меху, – хмыкает он. – И антиобледенитель для самолета при вылете.
– У меня есть теплые сапоги. – Я еле сдерживаю раздражение. – После мероприятия я собираюсь в Нью-Гемпшир, если ты не забыл.
– Здесь они не нужны. Тут тепло. Мир перевернулся с ног на голову.
Он отключается. Никаких нежных прощаний, никаких «Я тебя люблю», никаких «Я ужасно соскучился, и мое сердце колотится в предвкушении скорой встречи». Потому что: с чего бы вдруг? Мы лучшие друзья, которые неожиданно собрались пожениться, и мне надо все время об этом помнить. Вбить в свою тупую, брюзгливую голову.
Адам смотрит на меня.
– Уже пора начинать, – шепчет он. – Я, кстати, прошелся по магазину, оценил обстановку. Похоже, там неспокойно.
– Неспокойно в том смысле, что людям не терпится встретиться с любимой писательницей?
– Скорее, в том смысле, людям не терпится ей объяснить, что она откровенная расистка и что подобный подход не останется безнаказанным.
– О боже.
– Я бы сказал, публика
