Магия найденных вещей - Мэдди Доусон
– Я писатель, – сообщила я ей не без гордости. – Я это знаю. Я редактор школьной газеты, и все мои учителя говорят, что у меня настоящий талант, и я на отлично сдала экзамен по выявлению академических способностей, и меня приняли в Нью-Йоркский университет… А папа не отпускает меня в Нью-Йорк! Он даже запретил мне подавать документы на поступление. Пришлось делать все втайне. Он говорит, что я должна оставаться на ферме, но мы с тобой знаем, что это лишь потому, что когда-то ему самому пришлось остаться. Он вымещает на мне свое разочарование в жизни, и я не хочу это терпеть. Не хочу и не буду.
Мама нахмурилась:
– Представляю, как тебе трудно.
Я уставилась на нее.
– Да! Я об этом и говорю. Мне очень трудно. Практически невыносимо. Я так жить не могу. Я не хочу тратить жизнь на какую-то ферму. Я хочу быть писателем, творческим человеком. Я такая же, как ты, мама. Ты не смогла жить на ферме, и поэтому я знаю, что ты меня понимаешь. Я не могу там остаться.
Я ждала ее ответа.
Хлоя, все еще сосущая грудь, засунула пальцы в рот Тенадж.
– Слушай, – сказала я. – Я могла бы помогать тебе в галерее, присматривать за Хлоей. Возьми меня на работу. Я буду делать все, что ты скажешь. Мне просто нужно уехать из дома. Папа меня наказал, запретил вообще все. Он не слушает никаких доводов разума. Мне даже дали частичную стипендию, но он не хочет доплачивать разницу. Рядом с ним было ужасно весь год. Я больше так не могу. Я просто не выдержу.
Мои глаза жгло от слез.
– Милая, – негромко произнесла она. – Я не… я не могу…
– Мама, пожалуйста. Чего ты не можешь? Ты больше не можешь быть моей мамой? Не можешь помочь своей дочери? Посмотри на себя! У тебя все хорошо. У тебя есть галерея, ты добилась успеха. А я прошу только о том, чтобы пожить у тебя несколько месяцев и чтобы ты дала мне возможность заработать немного денег, пока я не уеду в Нью-Йорк. Пожалуйста, мама!
– Фронси, у меня просто нет места. Мы живем в крошечном доме, и я…
– Я могу спать на диване.
– Нет, – сказала она. – Так не пойдет. Солнышко, я…
– У тебя в доме всегда спали гости! В этом-то и заключался весь смысл шестидесятых! Люди помогали друг другу…
– Сейчас все по-другому, – тихо проговорила она. – Сейчас уже восьмидесятые. У меня новый муж и ребенок…
Я ее перебила:
– Все ясно. Ты просто не хочешь, чтобы я жила у тебя. Знаешь что? На самом деле я тебе не нужна, да? Как будто мы с тобой больше не связаны, как будто я – не твой ребенок. На всякий случай напоминаю, если ты вдруг забыла: у тебя трое детей.
– Солнышко, ты всегда будешь моим ребенком…
– Нет, – снова оборвала ее я. Все кусочки впервые сложились в единую картинку: ее отсутствие, ее молчание, ее нежелание предпринять хоть какие-то усилия. – Нет, это неправда. Ты меня бросила. Ты позволила папе отцу забрать нас с Хендриксом и увезти в Нью-Гемпшир, когда нам было четыре года, и ты не сделала ничего, чтобы нас удержать. Ты просто нас отпустила. Я помню тот день. Ты попрощалась, и всё. Как ты могла? Как ты могла отпустить своих детей?! И ты обещала, что приедешь за нами при первой возможности. Только ты не приехала. Ты меня бросила.
Хлоя прекратила сосать грудь и уставилась на меня.
Мама долго молчала, а потом тихо проговорила:
– Я не надеюсь, что ты все поймешь правильно. Но мне казалось, что моя с ним борьба ни к чему хорошему не приведет. Кроме того, я знала, что у вас будет хорошая жизнь. Мне было очень тяжело с вами прощаться. Это было самое страшное, что мне пришлось сделать в жизни. Но я знала, что Банни о вас позаботится и будет любить и что на ферме с отцом у вас будет стабильность. У вас будет нормальное общество, а не компания людей, которые только и делают, что курят, принимают вещества и не умеют зарабатывать деньги. Здесь была не такая идиллия, как вам казалось, и я не знала, сумею ли позаботиться о вас как положено. Неужели ты не понимаешь? Нет, правда, Фронси… Семейная ферма – что может быть ближе к нормальной семье? И твой отец – хороший, трудолюбивый человек, серьезный и сильный. Я знала, что он вырастит вас обоих. И думай что хочешь, Фронси, но я была не уверена, что мне самой хватит на это сил.
Я покачала головой. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок. Как будто в мозг перестал поступать кислород.
– Неужели ты по нам не скучала? Это же кем надо быть?! Ты даже не добивалась свиданий. Мне пришлось взяться за дело самой. Когда мне было шесть лет, именно я настояла, чтобы мы приезжали к тебе, чтобы мы встречались, как определил суд. Ты вообще помнишь, как это было?
Она поджала губы, посмотрела на Хлою и опять приложила ее к груди.
– Конечно, я помню. И я очень тебе благодарна. И тебе, и твоей бабушке. Ты даже не представляешь, каково было мне. У меня совсем не было денег. И я не могла подать на него в суд, чтобы добиться свиданий. Потому что в итоге вышло бы только хуже.
– Это ты сейчас так говоришь.
Я пытался понять, давно ли я злилась на маму, даже не подозревая об этой злости. Я ее ненавидела. Однажды на уроке естествознания наш учитель показал нам кусок окаменевшего дерева. С виду вроде бы самая обыкновенная деревяшка, сказал он, но теперь это камень. Мое сердце тоже окаменело. Я прямо чувствовала, как оно превращается в камень, пока я сижу рядом с ней у нее в галерее.
Мы долго молчали, а потом она проговорила:
– Я люблю тебя, Фронси, хотя, может быть, для тебя это не очевидно. Но иногда это и есть любовь: отойти в сторону и позволить другому жить той жизнью, которая у него и должна быть. И скажу тебе кое-что еще. Конечно, тебе досталась нелегкая доля. А кому вообще легко? Ты могла бы вырасти в идеальной семье, с мамой и папой. Но все получилось иначе. Ну так забей и живи дальше! Почти каждому человеку хоть чего-то да не хватает для счастья. Почти у каждого в жизни чего-то недостает. И не стоит убегать из дома из-за маленькой глупой неровности
