Развод. Ты нас предал - Ольга Игонина
— Тук-тук, можно? — в дверном проеме появляется Егор, видимо, привез вещи. — Ты чего тут устроила. Погода за окном какая, а ты в этих душных стенах лежишь. Алька-Алька. Ты плачешь? — Подходит к моей кровати, рядом садится на корточки, вытирает ладонью мою щеку. — А давай, вот это сейчас все закончится, и я тебя украду погулять, тут рядом классный парк. И вещи я тебе привез.
Егор — мой брат по разуму, отношению к жизни. Люблю его всей душой. Мама говорит, что он в меня немного влюблен, поэтому всех девушек сравнивает со мной. И до сих пор один.
— Только если чуть позже. Алевтина ко мне едет. Хочешь, с ней можешь потом погулять, кажется, она на тебя не так просто смотрит.
— Свят-свят, — Егор машет руками и смеется. — Только не с ней. Сама же знаешь, я ее недолюбливаю. Липкая она какая-то, приторно-хорошая.
— Егор, ты как старая бабка, которая всегда против. А маме моей она нравится. А ты можешь мне рассказать секрет, который между моим папой и Демидом, ты сто процентов знаешь.
— Это не мое дело, и не твое. Они взрослые мужики, сами разберутся. А мне она не нравится, — снова возвращается в разговор не о чем.
Мне показалось, что лицо Егора изменилось, как будто нотка тревожности проскочила. Надо будет порыться в этой истории.
— Кто нравится? — Алевтина заглядывает в палату. — Признавайтесь, мне кости перемываете?
— Мне пора, — Егор прислоняется ко мне теплой, небритой щекой, машет рукой и скрывается в дверях.
— Кажется, он в тебя влюблен, — подруга ставит огромный букет лилий на стол. — Мы тычинки и пестики в них вырывали, они почти не пахнут.
Из огромного пакета из супермаркета вытаскивает коробки с готовой едой.
— Я решила, что тебя надо откормить. От голода уже ноги не держат, — становится по стойке смирно, руки в боки. — А у тебя тут миленько. Светлые обойки, большие окошки, даже вид из окна отличный. Супружник постарался? Киваю в знак согласия. Демид и Алевтина не очень дружат, она его постоянно цепляет, подкалывает. А мужу чужды такие развлечения, они еще больше злят и раздражают его.
— Слушай, а тебя точно не муж обидел? Я никому не скажу, и советов давать не буду, хочешь моя широкая грудь и свободные уши для тебя.
Подруга садится в большое, как мне кажется, не очень удобное кресло. Выглядит как психолог в зарубежных фильмах. Почему-то фокусируюсь на ее длинных черных волосах. Смахиваю эту мысль из головы. Одета Алевтина очень скромно: коричневая водолазка, джинсы с высокой талией. И волосы в косу собраны. Да и на каблуках я ее видела всего несколько раз.
Гоню от себя эти мысли, становится стыдно, что подруга ко мне мчится, поддерживает, а я себя веду, как последняя тварь.
— Ты о себе лучше расскажи. Глаза светятся, — улыбаюсь и усаживаюсь поудобнее.
— Кажется, у меня появился мужчина мечты.
— А кто тут болеть решил? Кто за моим внуком плохо смотрит? — кто-то басит, пока дверь еще открывается. Прерывает наш с подругой разговор.
— У вас будет мальчик? — Алевтина почему-то вздрагивает. В голосе за дверью узнаю папу. Ага, приятная часть сейчас завершится, добро пожаловать в боль и страдания. Но правда мне нужна больше.
Папа заходит в палату. Смотрю на него другими глазами. Идет обниматься, по выражению лица понимаю, что он понимает, что его тут ждет серьезный разговор.
Глава 7
— Ты чего решила старика напугать, — папа присаживается на край кровати. Берет меня за руку. Вижу тревогу в его глазах, хочу успокоить его, сказать, что я уже все знаю, не обижаюсь и не злюсь, но правду знать должна.
— Переволновалась немного, случайно так вышло. Пап, мне одна сорока на хвосте принесла новость. Я пока не пойму, как это происходило и велик ли был торг, — ухмыляюсь, чтобы разрядить обстановку. — Демид меня купил или ты меня ему продал? Я запуталась.
Договаривая фразу, перевожу взгляд на стену, куда-то в угол. Страшно смотреть на отца, он же всегда сильный, смелый, умелый, а сейчас чуть осунулся, и разговор этот не делает ему чести.
— Я бы этой сороке хвост выщипал и крылья обломал, чтобы тебе настроение не портила. Это из-за этого ты так разволновалась?
— Пап, я не сержусь, никаких обвинений не будет. Мне важно знать правду. И все.
Отец смотрит на свои руки, ковыряет заусенец. Никак не может начать рассказывать, может, подбирает слова, а может, думает, как показать эту историю как можно проще для восприятия беременного ума.
Садится поудобнее, из кармана пиджака достает бутылочку воды и леденцовую конфету. Значит, разговор будет долгим.
Помнишь, день, когда Демид впервые появился в нашем доме? Я тогда долго был якобы в командировке, но, по правде говоря, я был в сизо. На меня дело завели за взятку, превышение полномочий и еще всякого. Думаю, тебе сейчас эти подробности не нужны. Во рту пересохло, но молчу и боюсь пошевелиться, чтобы не сбить с мысли. Вижу, как отцу сложно открывать передо мной душу, выглядеть не крутым, а немощным и беззащитным.
— Демид в это время еще кого-то вытаскивал из этих прекрасных мест. Он молодой, пробивной, нахальный, уже тогда не терпел отказа. Мы с его приятелем в камере разговорились, поняли, что на воле можем быть друг другу полезными. Он рассказал обо мне твоему теперешнему мужу. И Демид стал на мою сторону. Адвокаты и у меня были серьезные, деньги-то были, но кому-то очень надо было меня посадить, чтобы под ногами не мешался. Это в девяностых — ноги в ведро с цементом, а потом на середину Москвы-реки вывезли и все, рыбки сыты, и все счастливы. А сейчас нравы изменились. Не знаю, кому он взятку дал, на кого нужного вышел, не вдавался в подробности. Мне тогда с поджелудочной плохо было, и я боялся сдохнуть там.
А ведь, правда, папа, как приехал из командировки, через два дня уехал в больницу, с операцией и всяческими осложнениями. Алкоголь ему запретили пить строго-настрого, но кто бы этого придерживался. Сначала он даже диету держал, а потом все забылось. Перевожу взгляд на отца, у него подрагивает бровь — верный признак, что очень волнуется, трет ладони о штаны. У меня тоже руки вспотели, но я все боюсь пошевелиться.
— Вот Демид меня вытащил, сначала мы с ним договорились, что он получит хороший процент от моей компании. Деньги — дело наживное, а вот
