Щенок - Крис Ножи
Сон приходит дурацкий. Все мутное, желто-красное, как в фильме про мексиканский картель, зеркало запотело и течет алым бисером, в ванне на малиновом желе покачивается торс Димы, голова его пялится из раковины, рот кривится, обнажает красные зубы, в уголках губ засохла розовая пена, в щетине застряли ошметки жил и жира. Дана пальцами прикрывает мертвецу веки: спи, не гляди на нас. У Дани в руках — изогнутая игла, прочная, с широким ушком; Дана ближе к нему подошла: «Пришей», — просит, и голос звучит под мозгом, в кости у скулы. Игла касается тонкой кожи под самым сердцем, выходит с багровой жемчужиной на конце, и Даня с восторгом глядит на кровь. Он рвет Дану на себя, прокручивает острие у своей груди, затягивает нить туже.
«У нас сердце теперь одно», — снова звучит под ухом, и Даня плачет, просыпается в тихих всхлипах, похожих на скулеж. Рука, на которой уснула Дана, затекла до потери чувствительности, пальцы колет, он сжимает и разжимает кулак и аккуратно, чтобы не разбудить, притягивает Дану ближе. Ладонь ложится под грудь, проверяет целостность шва.
Сумрак повис в комнате сизой дымкой, окна соседнего дома отражаются в пузатом экране «Горизонта». Под ним, рядом с DVD, лежат кассеты с мультиками, Даня особенно любил «Спирит: Душа прерий», потому что Дана подарила ему пенал на десять лет с гордым жеребцом, и Даня, увидев на прилавке кассету с похожим конем, вытащил у Ани семьдесят рублей «детских», спрятанных в кармане халата. После кражи Андрей кулаком выбивал дух, и Даня умер бы счастливым. «Лило и Стич» Даня любил за мечту: что его, зубастого, дефектного зверька, тоже ждет семья. Вечер давно наступил, может, уже часов пять, темнеет все еще рано. Чай на полу, наверное, ледяной. Дана ворочается, оказывается к Дане лицом, и он разминает затекшую руку, тянет одеяло выше, укрывая девичьи плечи, склоняется к ее лицу, трется носом о кончик носа, целует нежно, жмется ртом, язык чуть касается горячих губ.
— Кушать хочешь? — мурлычет он, и само как-то просится говорить тише, не рушить хрупкое, что едва-едва между ними выстроилось, протянулось прозрачной паутинкой, будто оно испугается громкого звука. — Не ела ведь ничего.
У самого голод желудок скручивает в узел, но сперва — она, она нужна здоровой, нужна сияющей, сытой, теплой, мягкой и любимой. Горячая ладонь скользит между телами, на живот ложится, большой палец выписывает круги. Даня упирается своим лбом в ее, и она, наконец, оживает, рассуждает о бытовом.
— Курица там… В комнате.
Голосок у нее тонюсенький, сиплый после сна, но она тает в его руках, и это реальность, а не больное воображение, и Даня снова тянется за поцелуями. Слава богу, успокоилась, льнет к нему, и призрак смерти покинул дом. Люди умирают каждый день, лучшие люди, академики, работающие над лекарством от рака, ученые, изучающие глобальное потепление, математик, остановившийся в шаге от доказательства гипотезы Римана, — рано или поздно над каждым на крышку гроба падает горсть земли. А ты переживаешь из-за бывшего мужа, который издевался над тобой и пытался задушить?
— Филе, наверное, испортилось уже, — вторит он с безмятежной улыбкой. Вот так, умница моя, забудь о том, что случилось вчера, теперь мы с тобой будем жить. — Давай в магазин сходим?
Как нормальные люди, как за покупками ходят пары, ведь мы нормальные люди, Дана, мы пара? Я буду толкать тележку, ты — морщить лоб от цен на творог.
Дана садится, упирается ладонями в койку, и Даня поднимается следом, и стопы касаются ее стоп, он гладит плечи, грудью чувствует остроту лопаток.
Нежность в секунду вскипает и обжигает жаром.
С тобой невозможно держаться рядом, жажда трогать сама направляет руки, выдох гонит толпу мурашек, на затылке поднимаются волоски, ладонь широкая и горячая, он накрывает подрагивающий живот, притягивает к себе. Мы это сделаем много раз, ты ведь чувствуешь, как хочу? Дана алчности поддается, она мягка и податлива, послушная девочка; наконец, она смотрит в меня, как в зеркало, и если еще не любит, я и это исправлю скоро, нам пока моих чувств на двоих хватит. Ладонь скользит по ключицам к шее, вторая — ползет вверх с колена, ныряет между сведенных бедер, разводит ноги, приподнимает, усаживая повыше.
— Тише.
Как нормальные люди, Дана, как пара; расслабься, ласковая; Дана откидывает голову на плечо, ей сейчас сладко и горячо — и очень стыдно, совесть ропчет и негодует: «Разве можно такое, когда руины еще дымятся?..» Только покойнику какая разница, плачешь от горя или от счастья, или не плачешь вовсе; мертвец не увидит слез: его тело плавает в грязной луже заброшенного подвала, голове рыбы съедают глаза и плоть. Ты дышишь — тебе улыбаться, смеяться, жить; ты слышишь,
— Дана, расслабься, сейчас я буду тебя любить.
Сейчас покажу, как можно, я многому научился, чтобы на крик тебя извести; дергал в кулак, представляя тебя подо мной; надо мной; сзади, спереди, сверху, снизу, ртом, языком, руками, Дана, я столькое знаю, я столькое с тобой сделаю! Под майкой пальцы бегут по ребрам, ведут счет, утыкаясь в грудь, один-два-три;
дыхание сбивается на четыре, подушечка чертит линию ареолы и сосок ласкает — твердеющий, крупный, боже, Дана, я до тебя голодный, съем тебя, растворюсь в тебе, пущу по вене. Она ерзает — господипомоги, — и Даня вжимается пахом в изящную поясницу, кусает шею, толкается бедрами, в нем все кипит, он в кипятке тонет,
и она,
блять,
стонет.
Господи, удержи, рука срывается вниз, ластовицу сдвигает в сторону, больше мне ничего не нужно; меня на привязи держали у конопли, поля с маком, баяна с дозой, дороги белой, но веревка истерлась о столп, и я закусил остатки, выплюнул узел с кровью — и я собираюсь втирать в десну и колоться в пах, собираюсь пыль до талого забить в нос;
я не планирую пробовать на разок,
Дана, я планирую передоз.
Клитор влажно скользит меж пальцев, Дана толкается навстречу ладони, вторую руку направляет к груди — Дана, что же ты делаешь, ты же меня убиваешь, господипомоги, как ты не понимаешь!
