Дочь для миллионера. Подари мне счастье - Алекса Гранд
– Эва, прошу, – это Казаков трогает меня за плечо, вытаскивая из омута фантазий. Он протягивает мне бокал сухого белого вина и выглядит слегка пристыженным. – Алкоголь мира. Я хотел извиниться за свое поведение, если оно показалось тебе слишком настырным. Я не подразумевал ничего плохого.
– Ладно.
– Это значит, что ты меня прощаешь? – упорствует Глеб, продолжая держать вино на весу, и я сдаюсь.
Хорошее воспитание, привитое родителями, берет верх, и я принимаю бокал из его рук и делаю маленький осторожный глоток. Терпко.
– Я не держу на тебя зла.
– Вот и отлично.
Констатирует Казаков и затихает. Мы молчим пару минут, наблюдая за открывающейся с террасы панорамой, а потом я задаю вопрос, терзающий меня с конца матча.
– Ты ведь мог забить, Глеб, правда? Почему ты облажался?
– Тебе почудилось, Эва. Я старался, но не получилось. Это игра, такое случается.
– А мне кажется, ты нарочно промазал.
Я делюсь с ним своими подозрениями и оказываюсь совершенно не готовой к тому, что Казаков отставит пустой бокал на стол, с силой дернет меня на себя и вопьется мне в губы.
Непрошеный поцелуй длится не долго, но оставляет мерзкое послевкусие. Вокруг мелькают вспышки фотоаппаратов, ведь на прием, помимо команды, приглашена целая толпа журналистов. Кто-то наверняка снимает происходящее на камеру и транслирует в прямом эфире.
От такого грубого вмешательства, которое я совершенно точно не заслужила, ярость туманит разум и мешает трезво воспринимать окружающую действительность.
Я высвобождаюсь из хватки Глеба, бокал падает на мраморный пол и раскалывается вдребезги, следом за ним летит зажатый в свободной руке телефон. Я вытираю губы тыльной стороной ладони, как если бы съела недооцененные мной устрицы, подаюсь вперед и залепляю Казакову звонкую пощечину, от которой красные пятна расползаются по его левой щеке.
Меня буквально трясет от злости.
– Ну ты и мудак, Казаков!
Я высекаю гневно, замахиваюсь, чтобы снова его ударить, но не успеваю. Словно из воздуха рядом со мной материализуется Леня и коротко, но действенно пробивает Глебу сначала в живот, а потом в челюсть.
– Еще раз ее тронешь, будешь кровью харкать, не переставая, – негромко, чтобы не привлекать внимание прессы, но весомо обещает Тарасов, а я превращаюсь в каменное изваяние.
– Эв, с тобой все в порядке?
С явной тревогой спрашивает подскочивший к нашему трио Платонов, но я от обиды теряю дар речи. Ничего не могу сказать, только часто-часто киваю и кусаю пылающие губы.
Глава 28
Эва
Меня будто стягивает невидимой прочной веревкой, которая мешает пошевелиться. Ступни немеют, кончики пальцев покалывает, во рту пересыхает так, словно я перенеслась в раскаленную пустыню и брела по ней полдня.
И я могла бы долго жалеть себя и страдать, если бы не медицинское образование. Я понимаю, что странные симптомы – всего лишь игры разума и реакция мозга на испытанный стресс. Поэтому я длинно глубоко вдыхаю, наполняя легкие кислородом, и откашливаюсь, возвращая голосу четкость и резкость.
– Со мной все нормально. Спасибо, Вить. Просто не ожидала, что этот придурок на меня накинется.
К моменту, когда мне удается взять эмоции под контроль, нас уже успевает взять в плотное кольцо толпа журналистов. Яркие блики продолжают вспыхивать то тут, то там, слышится нарастающий гул голосов, и я гадаю, какой из кадров попадет в горячий репортаж.
Поцелуй девушки Багрова с новеньким игроком клуба? Моя хлесткая оплеуха Казакову? Или эффектная «двоечка» от Тарасова?
Думаю об этом недолго. В следующее мгновение я опускаю глаза вниз, и меня прошивает молнией. Липкий холодный пот струится вдоль позвоночника, вполне осязаемая тревога застревает комом в горле.
Мне не нужно внимательно осматривать валяющийся под ногами мобильник, чтобы констатировать тот факт, что гаджет окончательно и бесповоротно мертв и помочь ему может разве что волшебник. Но я зачем-то наклоняюсь, поднимаю сломанное устройство и пробегаюсь пальцами по паутинке трещин, расползшихся по экрану.
– Что, если Данил следил за трансляцией и видел это вот все?
Выпрямившись, я спрашиваю у притихших парней, рукой указываю на царящий вокруг кавардак и осколки, усыпавшие пол, и получаю уверенное.
– Не паникуй, Эва. Разрулим.
Благо, футболисты прекрасно умеют взламывать оборону противника. Вот и сейчас они входят в толпу, как клинок в масло, вынуждая репортеров расступиться, и уводят меня в дальнюю часть террасы.
Немного странно, но не самый старший и не самый опытный Леня Тарасов берет на себя управление кризисной ситуацией. Он расставляет парней так, чтобы они своими широкими спинами загородили нас от любопытных взглядов, щелкает меня по носу, подбадривая, и выуживает телефон из кармана пиджака.
– Из тебя получится неплохой капитан, Лень, – роняю я с мягкой улыбкой, а он подносит палец к губам и тихо смеется.
– Только Багрову своему не говори, – ровно на пару мгновений, пока на том конце провода раздаются длинные протяжные гудки, Тарасов серьезнеет, а потом принимается ожесточенно жестикулировать. – Дань, ты только не пыли, ладно? И Эву не ругай! Она вообще ни в чем не виновата. Это все упырь Казаков, хрен знает, зачем устроил перфоманс перед прессой. Но мы уже насовали ему в кабину.
Леня так смешно ругается, щадя мои нежные чувства и заменяя отборный мат куда более приемлемыми синонимами, что к моменту, когда он тянет мне трубку, я успеваю сбросить сковывавшее меня напряжение и больше не напоминаю расстроенный инструмент.
– Эва…
Только вот родной голос, доносящийся из динамика, расшатывает мое самообладание и заставляет вздрогнуть. В интонациях Данила столько пронзительной нежности, что ею меня едва не сносит с ног.
Я гулко сглатываю, тоненько всхлипываю, и это, конечно, не укрывается от Багрова.
– Ну что ты, девочка моя, этот урод тебя обидел?
– Можно сказать, не успел, – отвечаю я сипло и с плохо замаскированной паникой спрашиваю. – Ты на меня не злишься?
– Нет. А разве должен?
– Мало ли. Ты мог подумать, что я его спровоцировала или…
– Родная, я доверяю тебе целиком и полностью и не собираюсь обижать беспочвенными подозрениями. Возвращайся уже поскорее и без парней старайся не гулять, остальное порешаем.
Слова Данила проливаются бальзамом на мою душу и окончательно избавляют меня от нервозности. Я тепло прощаюсь с любимым мужчиной, прошу его обнять дочку и возвращаюсь в зал ресторана под конвоем из верных друзей.
Правда, не задерживаюсь там надолго, потому что не хочу фальшиво улыбаться и через силу позировать фотографам. Я ссылаюсь на ухудшившееся вдруг самочувствие и позволяю Лене с Егором увезти меня в отель.
На
