Тебя одну - Елена Тодорова
Этот контакт, мать вашу… Разряд молнии.
Зарвавшись в мое тело, она превращается в шаровую. Прокатывается по внутренностям, что-то уничтожая, что-то нашпиговывая непонятной химией — разбиваюсь в конвульсиях. Нижнюю часть особенно сильно разит. Кажется, теряю не только контроль, но и подвижность.
Сознание расползается рябью — сейсмическими накладками обрушиваются все моменты, когда я любил Фиалку. Каждый взгляд, каждое касание, каждое слово, каждая, мать вашу, близость, феерические вспышки чувств — все здесь, сейчас, во мне.
Это так мощно, что будь я кем-то другим, я бы, сука, зарыдал.
Но я — это я. Я не рыдаю. Я плавлюсь. Плавлюсь, как металл в горне.
Да, я зло. Но зло чувствительное.
— Дима…
О чем она просит, если со старта сказала, что плевать ей, в какой позе я ее отымею?
Бешусь.
Не хочу знать. Не хочу понимать.
Но, блядь, понимаю. И поддаюсь.
Наклоняясь ниже, припадаю к губам Фиалки.
Учитывая то, что мой член все это время горит у нее между ног, это полный, мать его, крах. Я снова в ней без остатка. Влетаю с первых секунд.
Надо бы отстраниться, поймать заземление, дать себе передышку… Обратного пути ведь не будет. Но я, мать вашу, плюю на последствия. Да и Шмидт… Сжимает ведь мое лицо с таким эмоциональным посылом, будто пытается удержать навсегда.
Я жадно ворую ее дыхание. Впиваясь каждой расстрелянной клеткой, каждым, сука, выдроченным нервом, каждой гребаной крупицей своего черного существа. Зубами в душу вгрызаюсь. И Шмидт… Она отдается, не просто поражая своей уступчивостью, а буквально взвинчивает на шухер.
Отмечаю все критические моменты, и че вы думаете: что-то предпринимаю?
Да ни хрена!
Находясь за тысячи километров над землей, решаю, что пора учиться правильно уходить в падение.
Мне же еще ловить и ловить эти палки, верно?
Вдох через нос, выдох через рот — мы обдуваем друг друга, пьяные от этого странного обмена. Наши языки встречаются, замирают, а потом сталкиваются снова, распаляя все внутри.
Пальцы Шмидт переходят на мои плечи. Ногти таки оставляют чертовы борозды.
Короткий стон сливается с моим хрипом — дьявольская ария.
Я целую смелее, требовательнее, крепче, откровеннее. Целую, признавая, что она, блядь, моя святыня. Смысл для целой вселенной, без которого я невозможен.
Этот поцелуй не просто сближает. Он убивает и заставляет перерождаться.
Перманентная ярость становится тягучей, как смола, и взрывоопасной, как бензин. Все тело словно приостанавливается на пороге того самого взрыва. Точка невозврата в нескольких секундах. Осторожно жму на газ, медленно возобновляя толчки.
Но эта осторожность нас не спасает.
Двусторонне трясти начинает с такой силой, что кажется, выбросит, на хрен, с кровати.
Именно поэтому мы вцепляемся друг в друга еще крепче — я сгребаю Фиалку руками, а она обвивает меня ногами. Только поэтому.
Кожа в кожу, кость в кость, плоть в плоть… Одержимо пытаемся сплавиться в один организм, будто по отдельности уже ни минуты не протянем.
И если секс с ведьмой — чума, то поцелуй этот — пир во время чумы.
Поплывший ублюдок авторизирован. Курс — строго на скалы.
Не знаю, кто кого сейчас больше хочет. Я ее или она меня. Это не имеет значения. Мы синхронизируемся в безумном первобытном замесе, где нет ни смыслов, ни сомнений, ни табу.
Голова кружится. Мозг отключается. Чувства заполняют даже те клетки, в которых им, сука, не место.
Мы касаемся, сталкиваемся, горим. Наши тела не просто двигаются в привычном ритме. Они схлестываются, как две стихии, которые не могут существовать друг без друга, но постоянно грозят уничтожить все вокруг. В этот момент все становится единым: боль, удовольствие, ненависть, любовь... Люцифер и Фиалка. И в этой сингулярности теряется весь остальной мир.
Бьемся в стойком общем ритме — засасывая, терзая, поглощая.
А потом… Одурело запульсировав по боеголовке моего члена, ведьма со своим величайшим оргазмом кровожадно захлопывает адский капкан.
И я понимаю: все, финиш.
Мой, блядь, собственный кайф раскидывает метастазы. Налет горячих волн, и я, к херам, взрываюсь. Двигать членом в этот миг уже не могу. Зажат же.
— Да ну на хуй, — реву, едва не теряя сознание.
Кончаю, сука, как прорвавшая нефтяная скважина. Если бы дубина находилась на воздухе, пробил бы потолок. А так… Весь заряд в ведьму уходит. Под самые глубокие породы. До ядра, да.
Пару секунд я даже тревожусь: выдержит ли ее контрацепция.
А потом вспоминаю, что с ней можно все.
На последних секундах кайфа удается прийти в себя настолько, чтобы снова начать тарабанить божественную щель Шмидт. Но движения эти тяжелые, затянутые, как в смертельной агонии.
Я, мать вашу, сжимаю Фиалку. Я держу ее ближе, чем кого-либо в своей жизни. Приклеиваю, будто боюсь потерять. И, блядь, я боюсь.
В ней мой воздух. Моя суть. Весь я.
Лия тоже дрожит, стонет, обволакивает меня всем телом. И я окончательно тону.
В ее глазах, в ее запахе, в ее дыхании.
И понимаю, какой бы ценник она в дальнейшем не выставила, я, блядь, всегда буду первым. Тем самым олухом, который башляет без торга.
Потому что Фиалка — больше, чем баба. Она жизнь и смерть. На душе крестом выбита. С мыслями о ней я прихожу в этот проклятый мир. И с мыслями о ней ухожу.
[1] Катарсис — это состояние эмоционального освобождения, очищения, которое человек испытывает после сильного переживания или напряжения.
[2] Имба — пришедшее из геймерской культуры сленговое выражение, которое означает что-то невероятно крутое, мощное или впечатляющее.
[3] Сингулярность в философии — единичное, уникальное явление, событие или существо, которое не имеет аналогов.
21
Все это настолько раздвигает границы реальности,
что теряется связь с самим временем,
с адекватным ощущением себя.
© Амелия Шмидт
Утром, на границе сна и бодрствования, я вдруг улавливаю шершавое потрескивание кинопленки — тот самый ретро-эффект, с которого начинались все мои танцы в клубе.
Что еще за ерунда?
Если мозг решил показать мне точку, с которой моя жизнь пошла наперекосяк, то он, блин, явно запутался в событиях.
Не то чтобы я собиралась чинить препятствия, вздумай он стереть все, что предшествовало этим танцам… Да я бы даже умничать не стала!
Но ничего ведь не стерлось. У памяти нет срока давности.
Навязчивые звуки исчезают, как только я, собравшись с духом, разжимаю подрагивающие от напряжения веки и расплываюсь невидящим взглядом по окружающему меня пространству.
Где я?
Все чужое. Даже запах — тягучий, мускусный, солоноватый и пряный… Интимный.
Сердце,
