В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
Ей вторят голоса сестер.
– Тихо, тихо, – сердито укоряет хрипловатая медсестра, – всё хорошо будет, почка прижилась, теперь только ждать. Всё, что могли, врачи сделали.
– Да в-вы не понимаете, – старшая задыхается от слез, – если бы не мы, она бы и не вышла из дома, и не случилось бы с ней ничего!
– Не надо себя корить. Если бы, да кабы, что сделано, то сделано.
– Мамуль, ну проснись, ну пожалуйста, ну прости меня, мама... я больше никогда не скажу тебе слова наперекор, никогда не сделаю гадостей, пожалуйста, открой глаза, проснись! – надрывный голос дочери звенит в ушах, и мне очень хочется утешить, подтвердить слова медсестры, сказать, что всё будет хорошо. Да только я и сама не знаю наверняка.
Будет ли?
Почему я не могу открыть глаза, почему не говорю? Даже дышать самостоятельно, кажется, не могу. Ничего не понимаю.
В Верин плач вплетаются новые голоса:
– Здравсвуйте, – почти хором говорят мальчики, – мы пришли проведать.
Меня обволакивает ароматом пионов. Люблю пионы. На них мне хочется взглянуть тоже. Но не судьба.
– Как ваша мама? – серьезный подростковый баритон звучит негромко, но искренне. – Нам очень жаль, что так все вышло.
– Сам видишь, как, – отзывается Надя.
Вера говорить не может. Она тихо подвывает, и мне на предплечье падают ее горячие слёзы.
– Я уверен, что она выздоровеет! Папа отдал ей свою почку, она просто не может не выздороветь! – говорит один из пацанов с таким убеждением, что мне и самой хочется в это поверить.
Почку? Мне отдали почку? Елисей?
Все это кажется каким-то дурным ненормальным сном. Как будто происходит не со мной, а словно и правда я лишь смотрю сериал, слежу за чьей-то жизнью со стороны.
Да только самый настоящий ужас в том, что это именно моя жизнь. И ничья больше.
– Нет! Я так не могу! – торопливые шаги удаляются, хлопает дверь, и больше ничего не капает мне на руку.
Мои девчонки ушли. Но ничего. Вернутся. Я буду ждать.
– Как думаешь? – спрашивает кто-то... то ли Мирон, то ли Илья. – Стоило оно того?
– Ты о чем?
– Стоило отцу жертвовать здоровьем ради неё?
– Ну, он сказал, что не может по другому. Он давно ее любит. Даже больше мамы, даже больше нас. Так что да, наверное, стоило.
40
– Мы тоже поймём когда-нибудь, если полюбим вот так. Мама говорила, что нам не понять, что мы слишком глупые с тобой, Мирон.
– Она судила по себе. И где она сейчас?
– У нас матери, по сути, не было никогда. Только отец. Маме на нас плевать было всегда. Она сама говорила, что родила нас только чтобы папу привязать. Ты сам это слышал. И бабушка подтвердила.
– Да, она часто это повторяла.
– Быть может, Аля сможет стать нам мамой? Она хотя бы красивая...
– Думаешь? А нам нужна вообще мама? Мы с тобой давно уже без мамы, к чему теперь? Кому мы с тобой нужны, кроме отца, подумай сам.
– Не знаю. Бабушке? А Аля добрая, я слышал. Мама говорила, что она добрая дура.
– Мама вообще никого не любила, кроме себя и папы. Она ненавидела всех остальных и дураками обзывала. А к этой Але ревновала так, что спать не могла.
– Взрослые - такие идиоты.
– Мы тоже с тобой когда-то ими будем.
– Да уж... Ставь цветы, пойдем. Я хочу с папой подольше побыть.
– Как думаешь, может ей конфет принести? Папа говорил, она любит кокосовые.
– Думаешь, ей сейчас не всё равно?
– Отцу не все равно. Он бы сам приходил, если б мог, а мы порадуем, скажем, что сходили. Расскажем ему про неё.
– Скорее бы он поправился... Дома без него хреново. Бабуля надоела своими нотациями, бесит уже.
– Пошли, нам еще уроки на завтра делать, и видео два запостить до вечера по контент-плану.
Шаги удаляются, а со мной остается стойкий аромат пионов и ощущение странного умиротворения. Не понимаю, почему Веру Семеновну не устраивают мальчики. Обычные дети, хорошо воспитанные и приятные. Видимо, ляпнула мне тогда для пущего убеждения, что в них Елисей разочаровался.
Сомневаюсь теперь, что какое-то разочарование вообще имеет место быть. Снова ложь.
Это ведь просто дети... как можно разочароваться в детях?
Но с Верой Семеновной, видимо, всё хорошо, раз ее уже подрядили следить за внуками.
И это радует.
Глубоко вдохнув, открываю глаза. Долго моргаю, чтобы настроить фокус. Знакомая палата с персикового цвета стенами. Они тут все одинаковые, как под копирку. Но в моей вкусно пахнет пионами.
Это не реанимация, нет... нету этих жутковатых приборов и резкого света ламп. Разве что присутствует легкий кварцевый душок, но это совсем не критично.
Глубоко дышу, радуясь, что снова могу. Дышать и жить. А раз так, то всё кончилось благополучно.
Чем же, интересно, я так насолила матери Марины? Вроде не сделала ничего плохого ни той, ни другой. Та даже вроде извиняться передо мной хотела.
Видимо, перехотела.
На следующий день я пытаюсь встать с кровати. Мне помогают вежливые медсестры, чьи голоса я уже знаю – именно эти двое сплетничали вчера у меня в палате.
Прогулявшись под руки с медсестрами по палате, снова опускаюсь на кровать. Кроме небольшого сердцебиения, никаких дурных ощущений не испытываю. Спина немножко ноет, но не критично. Послеродовой период в своё время вызвал куда больше неудобств.
После обеда приходят дочери. Вера заходит в палату первой с букетом сиреневых гербер, за ней Надя с Любой. Они видят меня и бросаются к кровати с радостными воплями. Только старшая снова начинает плакать.
– Мамулечка! – хватает меня за руку и принимается целовать ее, заливая слезами.
Больше от нее ничего нельзя услышать. Глажу дочку по голове.
– Как ты, мамуль, как самочувствие? Когда домой? – меня засыпают вопросами.
Улыбаюсь искренне, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живой.
– Всё хорошо, – упираясь в поручень, спокойно поднимаюсь и усаживаюсь, – даже отлично. Нет никакого смысла так убиваться, Вер.
– Мам, это из-за нас всё, – Надя
