Развод. Ты нас (не) сломал - Панна Мэра
Я выдыхаю.
— Спасибо, — произношу наконец. — Что рассказала. Это… Честно.
Она опускает глаза, будто смущается. Щёки чуть краснеют.
И у меня внутри вдруг появляется странное чувство, будто рядом наконец человек, который говорит простые, ровные вещи, не скрывая ничего.
— Я не могла иначе, — говорит Дана. — Ты… Ты хороший. Сильный, успешный, справедливый. Я… — она на секунду запинается, — я с тех пор, как брала у тебя интервью для колонки, часто думала, что ты тот человек, который всегда делает всё правильно.
Я сжимаю челюсть. «Правильно», да. Именно это я всегда пытался делать.
И сейчас… Тоже.
Но почему же так пусто внутри?
Дана нервно поправляет волосы, отводит взгляд.
Она действительно переживает.
— Если тебе нужна будет помощь… Или поддержка, — тихо говорит она, — я могу быть рядом. Поддержать. Просто поговорить с тобой. Ты только, скажи…
Она снова улыбается.
Искреннее. Приободряюще. Кладёт руку мне на плечо и проводит по нему горячими пальцами.
— Ладно, наверное, мне не стоит быть здесь. И ты хочешь побыть один, — говорит она трепетно, а затем берёт свою сумку, словно готовясь уйти.
И в этот момент меня накрывает.
Волна какого-то жгучего, опустошающего чувства, которое разрывает меня на части.
Огромный дом. Парализующая Тишина.
Если Дана сейчас уйдёт, я просто свихнусь!
Девушка делает несколько шагов в сторону двери, когда я не выдерживаю.
— Подожди, — говорю я, прежде чем успеваю обдумать. — Не уходи.
Дана останавливается. Медленно оборачивается.
Её глаза большие, влажные. Слово она вот-вот сама заплачет.
— У меня всё-таки… День рождения, — произношу я чуть неловко. — Может, ты останешься? Хоть на часок?
На секунду я боюсь, что она откажет. Что уйдёт и оставит меня один на один с домом, в котором ещё пахнет Таниным парфюмом, который сейчас почему-то раздражает.
Но Дана улыбается. Искренне.
Она ставит сумку обратно на тумбу.
— С удовольствием, — отвечает она тихо и делает шаг вперед. — Я буду рада составить тебе компанию.
Глава 6
Девять месяцев спустя
Таня
Я сижу на кухне родителей, за старым деревянным столом, покрытым мелкими царапинами, которые я знаю наизусть с детства. За окном простирается поле и серое небо, уже потемневшее к вечеру. Осень здесь наступает раньше, чем в столице. Воздух холоднее, чище.
И всё равно внутри меня то и дело поднимается ком, будто вот-вот станет трудно дышать.
Мама жарит оладьи, потому что «беременным нужно хоть что-то тёплое в живот». Папа шумно перелистывает газету, хотя я знаю его слишком хорошо и вижу по взгляду, что он косится на меня каждые две минуты. Проверяет, всё ли в порядке. Не расплачусь ли снова.
Я почти не плачу теперь.
Почти.
— В столице, — бормочет он, не поднимая глаз от газеты, — все мужики продажные, я тебе говорил. Надо было деревенского парня искать. Простого. Надёжного. Вон, Петька соседский до сих пор неженатый. Дурак, конечно, но зато бы любил до конца жизни.
Мама тут же шикает на него:
— Ты со своими Петьками угомонись, а? Девочку не трогай.
Папа бурчит что-то себе под нос, но газету закрывает. Видно, переживает. Просто. По-мужски. Но я всё равно чувствую, в этом простом, незамысловатом бурчании огромную заботу.
Мои родители и кроха под сердцем — это всё, что у меня сейчас есть. И я благодарна Богу хотя бы за то, что мне было куда возвращаться, когда Егор подал на развод.
Я откидываюсь на спинку стула и глажу округлый живот. Малыш толкается. Тихо, привычно. Кажется, он тоже знает, что скоро всё изменится.
Дом.
Маленький, тёплый, шумный от скрипящих половиц.
Я когда-то бежала из него в столицу, думая, что там меня ждёт настоящая жизнь, успех, любовь. Что там я встречу людей серьёзных, взрослых, правильных.
Иногда я до сих пор ловлю себя на том, что не верю. Что всё это произошло со мной. Что человек, которого я называла мужем, который держал меня за руку, который говорил, что любит… Мог вот так.
Так просто поверить в ложь.
Даже не попытаться услышать меня.
Если он смог поверить в такое, то на самом деле он никогда не был надёжным.
Он никогда не стоял на моей стороне.
Просто раньше я этого не видела, заслонённая любовью, иллюзиями, страхом разочароваться.
Теперь вижу.
И от этого одновременно горько… И странно спокойно.
— Таня, оладьи готовы, — говорит мама, ставя тарелку передо мной.
Запах сладкий, тёплый, домашний. Я машинально улыбаюсь.
Такое простое счастье. Тарелка оладий.
За эти девять месяцев мир словно стал… Меньше. Но и честнее.
Я медленно беру вилку, но есть пока не могу.
Уткнув взгляд в пар от тарелки, я думаю о том, как будет выглядеть моя жизнь дальше. С ребёнком. В этом доме. Или, возможно, в каком-то другом.
Но она точно будет без Егора.
Без его голоса.
Без его шагов в коридоре.
Без его теплой ладони в моей.
И без его предательства.
В груди всё ещё ноет. Не каждый день. Но часто.
Это рана, которая пока не закрывается.
Но я уже не рвусь назад.
Не мечтаю объяснить ему правду.
Не придумываю вариантов, в которых он приходит, просит прощения, узнаёт о ребёнке, плачет, кается, говорит, что был слеп.
Нет.
Этого больше нет во мне.
Есть только тихое «почему?».
Которое уже не требует ответа.
Мама ставит на стол последнюю порцию оладий, вытирает руки о фартук и присаживается рядом. Папа уже давно отложил газету, но она подхватывает её, чтобы полистать свежие новости. Привычка, от которой её не отучишь.
— Вот какой ужас, — вдруг цокает она языком. — На что народ деньги тратит? Какой-то бизнесмен Орлов на свою свадьбу аж сто миллионов вбухал! Живут же люди…
Я машинально делаю глоток чая и замираю.
Орлов.
Фамилия бьёт в голову как удар током.
— Мам… — я медленно поворачиваюсь к ней. — Повтори фамилию.
— Орлов, Таня. Да и какая разница, какая фамилия? Орлов? Дурнов? Такое ощущение, что в этой Москве одни олигархи живут! — она не замечает моего состояния и тянет газету ближе к себе.
Но я уже встаю.
Резко.
Так резко, что стул грохочет о пол.
— Мам, покажи газету! — голос срывается. — Быстро!
Она испуганно моргает, но отдаёт.
Я почти вырываю газету из её рук.
Первая полоса.
Крупное фото.
Свадебная арка, море цветов, вспышки камер.
И они.
Егор стоит в дорогом, идеально сидящем костюме и улыбается, а рядом с ним Дана.
В ослепительном белом платье. Высокая, хищно-красивая. Стоит так, как будто всегда была там.
У меня
