Магия найденных вещей - Мэдди Доусон
В том же конверте лежал маленький листок бумаги, сложенный пополам. Я его развернула, и там корявым папиным почерком был записан номер маминого телефона, причем записан с таким нажимом, что ручка в нескольких местах проткнула бумагу. Папа записал цифры, а под ним накарябал: «Тенадж». И добавил в скобках: «Джанет», как будто все еще не мог смириться с тем, что она поменяла порядок букв в своем имени. Я положила листок в карман, подумав, что когда-нибудь мне, возможно, захочется ей позвонить. Тогда я уже два года не слышала ее голос.
Я просто не знала, что буду ей говорить. Но на всякий случай сохранила листок с ее номером телефоном в ящике с нижним бельем.
И однажды позвонила. У меня тогда начались первые месячные.
Это случилось в школе, на перемене. В тот день я была в белых джинсах, которые выпросила у родителей на свой тринадцатый день рождения. Мэгги, конечно, хотела, чтобы я носила в школу платья, но мне удалось настоять на своем. На дворе стоял 1983 год, девушки носили узкие джинсы и яркие блузки с оборками, ярко красили глаза и делали пышные прически с начесом. Я мечтала о бордовом и изумрудно-зеленом пиджаке с подкладными плечами, но Мэгги вышла из себя уже на белых джинсах.
И теперь они были испорчены.
Месячные начались не то чтобы совсем неожиданно. Мне было тринадцать с половиной лет. Я уже два года держала в шкафу упаковку прокладок – на всякий случай. У всех моих подружек давным-давно были месячные. У Мисси Франклин они начались в пятом классе, она страшно этим гордилась, каждый месяц расхаживала по раздевалке, держась за живот, и громко стонала, сетуя на «женское проклятие». Но теперь настала и моя очередь, и первое, о чем я подумала: это ужас и мрак. И все женщины это терпят?! Если бы такое происходило с мальчишками, я уверена: Хендрикс попросту умер бы в первый же день.
Я сидела в кабинке в женском туалете, а Джен Абернати стояла у раковин и говорила со мной через тонкую стенку. Я знала, что она смотрится в зеркало и красит глаза. Джен сказала, что хочет бросить испанский, и спросила, не хочу ли я вместе с ней смыться с уроков, а я просто выпалила:
– Джен. О господи, Джен. У меня началось.
Она не врубилась, что именно началось, и мне пришлось объяснять. ЭТО САМОЕ, Джен. ЭТО САМОЕ.
– Что, правда? У тебя только сейчас пришли первые месячные?!
– Да! – воскликнула я. – И не надо кричать об этом на весь этаж. У тебя есть прокладки?
У нее с собой ничего не было. В туалете стоял автомат с гигиеническими прокладками, но он, как всегда, не работал. Джен соорудила что-то вроде подушечки из бумажных полотенец и просунула ее под дверь кабинки.
– Вот, пока подложи полотенца. До дома хватит, а там уже поменяешь.
Я сомневалась, что бумажные полотенца – надежная защита, но все равно сделала, как сказала Джен, а потом мы обе буквально рыдали от смеха, глядя на то, как я пытаюсь ходить с этой громоздкой, шершавой и неудобной «прокладкой», зажатой между ног.
До конца уроков я не могла думать ни о чем другом. Когда школьный автобус высадил нас с Хендриксом у нашего дома, брат предложил сбегать наперегонки до ворот, но я отказалась.
– Что с тобой? Ты какая-то психованная весь день, – поинтересовался он.
– Слушай меня, – начала я. – Я теперь женщина. Сегодня я официально вступила в репродуктивную фазу жизни, так что прекращай издеваться. К женщинам следует проявлять уважение.
Я начала рассказывать ему о месячных в образовательных целях, но он заявил, что ему противно такое слушать, и я со всей силы ударила его по руке, а он пригрозил, что пожалуется на меня Мэгги. Я сказала, что если он будет ябедничать, то в следующий раз получит еще сильнее. Когда мы вошли в дом, я расплакалась без всякой причины, а потом поднялась в свою комнату, избавилась от пачки наждачной бумаги в трусах, натершей мне все, что только можно, и взяла нормальную прокладку. Больше всего на свете мне хотелось поговорить с мамой.
На втором этаже телефон стоял в коридоре. Я перетащила его к себе в спальню и набрала мамин номер. Внизу слышались голоса Хендрикса и Мэгги. Она каждый день возвращалась из школы чуть раньше нас, чтобы мы не попали в беду, как она говорила, и обычно, когда мы приходили домой, уже ждала нас с молоком и печеньем и расспрашивала, что интересного было в школе и что нам задали на дом. Как будто нам было пять лет, а она прошла курсы «Как быть настоящей, хорошей матерью» и хотела получить отличную оценку. Уж не знаю зачем.
В трубке раздались длинные гудки, а после пятого или шестого – тихий голос.
– Алло? – сонно проговорила мама, как будто телефонный звонок ее разбудил. Может, так и было. Иногда она просыпалась почти под вечер.
Сначала я не могла говорить – слезы будто застряли комом в горле. Через пару секунд я услышала звонкий бодрый мамин голос:
– Это какой-то рекламный звонок? Вы хотели спросить, не сломался ли у меня холодильник?
Я рассмеялась:
– Мам, это я.
– О господи. Фронси?
– У меня сегодня начались месячные. В первый раз. Я хотела тебе рассказать.
Я вдруг почувствовала себя глупо, как будто это была недостаточно веская причина, чтобы позвонить маме впервые в жизни.
Но она сразу же оживилась:
– Правда, милая? Твои первые месячные?
– Да.
Несколько секунд, мама молчала.
– Ух ты! Это очень важный момент в твоей жизни. Это надо обдумать. Так, так, так… Знаешь что? Сейчас полнолуние, а значит, самое благоприятное время. – В трубке слышались какие-то посторонние звуки, тихая музыка на заднем плане. Я представляла, как мама сидит в своей маленькой студии, на окне колышутся занавески с цветочным узором, на столе, сооруженном из деревянной двери на двух шлакоблоках, горят свечи. – Скажи-ка мне вот что, – продолжала она. – Когда ты впервые увидела кровь, где-то поблизости были дикие животные?
– Мам, я была в школе. В женском туалете. Очень надеюсь, что там не было никаких диких животных. Потому что если бы там были животные, то только крысы.
– Да, – сказала она. – Ты права.
Она спросила, не заметила ли я по дороге домой каких-нибудь знаков: птичьих перьев на дорожке, камушков в форме сердца? Какой
