Тебя одну - Елена Тодорова
Срастаясь плотью с маской лютого цинизма, вливаю в желудок третью порцию бухла.
Натешившись встречей со своей незабываемой хозяйкой, шкуры разбегаются, чтобы изгадить весь, сука, дом. Это так же очевидно, как и все, что происходит здесь и сейчас. Но я не препятствую. Горящим взглядом прослеживаю, как Шмидт, напоказ смутившись, спешно поправляет чертов халат, поднимается с колен и медленно, явно неохотно, шагает ко мне.
До барной стойки не доходит. Прислоняется к грубой кирпичной колонне и застывает. Смотрит так, словно ждет, что я достану ствол и, как истинный психопат, начну из него палить.
— Я думала, ты от них избавился… Поразительно.
— Нихуя поразительного, — отбиваю я сухо. — Ты всегда была обо мне не лучшего мнения.
— Для меня поразительно, — настаивает, въедаясь взглядом, словно не против вытравить и то, до чего еще не успела дотянуться.
В лучших традициях, будто похрен абсолютно на все, пожимаю плечами.
— В коттедже, если ты не заметила, был капитальный ремонт. Временно их вывозил к Чаре. Кстати, тебе привет от Лизы, — все фразы выдаю ровно, с одной и той же интонацией. Улавливаются только паузы между предложениями. — Звала в гости, если ты снова не исчезнешь.
Шмидт не реагирует. Слишком матерая стерва, чтобы испытывать стыд или вину. Вестимо, что чувствует себя чересчур свободной, чтобы быть кому-то обязанной.
— Не исчезну, — сообщает тихо, почти шепотом.
Я вновь держу в руках бутылку, но сливать пойло в стакан не спешу. Взглядом, как на петле, приклеен к ней. Невозможно отцепиться.
— Что там у тебя за условия? — пробиваю небрежно. Будто мимоходом. Словно ни хрена неинтересно, даже слушать влом. Тупо ноль на массу. — Принимаю ставки.
Ее губы начинают дрожать, взгляд срывается с крючка… Все внимание уходит в сторону.
А у меня стабильно. Стабильно хуево. Стою, как в бетон закатанный. Дышу, будто умотался. Смотрю, словно некуда дальше ломаться.
Че ее трясет-то? Настолько тяжело прогнуться? Утонула бы, лишь бы на противоположный берег переплыть?
Сбивающиеся косяком мысли — вершина эволюции.
— Первое: ты оплатишь операцию и лечение моей бабушки, — тарабанит с нотками обиды, которую я, хоть убей, понять не могу.
Гляньте-ка, бля, чисто оскорбленная невинность.
— Это я уже слышал, — высекаю так агрессивно, что она вздрагивает.
Лучше так, чем продолжать этот цирк. Нехер мне тут прикидываться нежнейшим созданием. Обслужила полгорода — не рассыпалась.
— Дальше, — подгоняю тем же суровым тоном.
Задвигав челюстями, опрокидываю виски в стакан. Как последний простофиля, расплескиваю — рука-то, мать ее, подрагивает. Густо выдохнув, окончательно теряя манеры, закидываюсь. С трудом проглатывая горючее, как заправский алконавт, утираю тыльной стороной ладони мокрые губы. Остается только рукавом занюхать — рубашка-то вчерашняя.
Сука, the best.
В голове мелькает понимание: если продолжу в том же темпе жрать градусы, найду себя утром в туфлях лаковых да в блевотине.
— Мне приснился сон. Там были дети, — вываливает Шмидт неожиданно. — Авелия и Оля, — с этими именами в мою грудь входит затупленный нож. Входит и застывает. Я с ним тоже. — Девочки сказали… Если мы не будем вместе, их души больше никогда не родятся.
— Что за бред? — давлю я со скрипом. — Что ты, мать твою, несешь?
Злюсь, потому что она лезет в ту зону души, где боль, как ядерный гриб, накрывает всю площадь, дай только путь.
Задерживаю дыхание. Считаю до десяти, пытаясь сбить этот пожар. Пламя внутри чуть стихает, но я знаю — это всего на мгновение. Скоро снова вспыхнет, еще жарче.
— Во многих наших жизнях страдали дети, — не унимается Шмидт. — И сейчас… Это повторяется, Дима. Белла появилась не просто так.
Конечно, не просто так. Высушенный существованием без ядовитой Фиалки, как ебанутый гений, просчитал возвращение. Пусть хотя бы затем, чтобы меня уничтожить.
— Признай ее ребенка, Дима. Это твой долг.
После этого загона приходится вырубить не только остатки человечности, но и банальную логику.
Полное отключение.
Потому что духовная трансформация, в которой мы с Фиалкой нуждаемся, невозможна на чиле — под дебильные дзен-пиликалки и в позе лотоса. Чтобы вырасти над собой, нужно, мать вашу, пройти через боль, страдания и смерть собственного эго.
Гореть, так до пепла.
— Не хочется, конечно, впутывать в эти дела Бога… Но… О Боже, Шмидт, че ты наваливаешь? — намеренно деградирую, скидывая опыт до заводских настроек. Все ради того, чтобы опуститься на самое дно и, зацепив добровольно вкопавшуюся в ил Фиалку, вытащить ее на поверхность. — Какой, блядь, долг? С меня каждая что-то дерет: кто-то бабки, кто-то душу, а кто-то, мать его, семя. Я добро на оплодотворение не давал. И уж тем более я не вписывался, когда эта шалава решила оставить ребенка. Так уж получилось. Так бывает, — разводя руками, вглядываюсь в лицо Лии, как в табло бомбы. Рванет? Не рванет? Дожимаю изо всех сил: — С хера ли мне признавать бастарда?! Меня внаглую обокрали, когда я, блядь, платил только за трах!
К моему глубокому сожалению, Шмидт не взрывается. Более того, она даже не вспыхивает. Паскудно, но кажется, часть ее, как и часть меня, уже мертва.
— В любом случае это твой ребенок, Дима. Ты не можешь его бросить, — говорит с леденящей душу отрешенностью. И звучит вербально так, словно кто-то реально держит еепод водой, лишая кислорода. — Я тебе не позволю. Иначе погибнут все мои дети.
Нож внутри меня проворачивается. Рассекает не только плоть, но и, задевая кости, заставляет последних, словно живых существ, выть.
— Я приму его только на одном условии, — отрезаю с вызовом, от которого не собираюсь отступать, несмотря на флегматичность Фиалки.
— Каком? — с расчетом или нет, но ее голос звучит еще более тускло.
Настолько похрен?!
Невольно, без какого-либо плана прихожу в состояние бешеной ярости. Наружу ее, естественно, не бросаю. Но внутренне сдаюсь, позволяя собой руководить.
— Ты будешь со мной. В моем доме. В моей постели. Без права на отказ, — чеканю жестко, не оставляя зазоров на торг.
С-с-сука…
Превращаю секс в высшую меру наказания.
Умно ли это, учитывая все наши старые чувства? Вряд ли. Но иначе я не могу.
Шмидт смотрит на меня, как на форменного ублюдка, что я в принципе и заслуживаю. Могла бы напомнить, что я поступал подобным образом по меньшей мере трижды. Но она этого не делает. Не делает ничего из того, что я жду. Истязает молчанием.
Тишина затягивается. Ее можно было бы назвать противостоянием, если бы мы оба не осознавали, что в
