Тебя одну - Елена Тодорова
И на крайней фразе внутри меня что-то с хрустом ломается.
Я не знаю, что ответить. Да если бы и знал, слова так и так не прошли бы таможню.
Сука, я сам не свой. В каком-то тумане.
Киваю Лизе скованно, будто кто-то сдавил шею. Обхожу тачку, падаю в водительское кресло, запускаю мотор и с гудящим, сука, вакуумом в башке выезжаю со двора.
14
Гореть, так до пепла.
© Дмитрий Фильфиневич
Три дня, как перемахнули равноденствие, а темень врубается все так же рано и внезапно, словно кто-то наверху тупо дернул тумблер. Моргнул разок, и ночь уже заглатывает леса, поля и трассу, оставляя лишь путаную гирлянду мутноватых огней манящего издали академгородка.
Сука, я в таких минусах… Ниже некуда.
Голова трещит, будто ногами отбили. Из-за бесконечной перемотки сказанного Шмидт то и дело перетряхивает, вынося за пределы телесной оболочки. Гул, ор, звон — это не мысли, а сирены. Пытаюсь отключить, но не получается. Это бессилие напитывает дополнительной злостью. Так еще Лиза со своими аналогиями… Каждое слово чисто соль на раны.
Стискиваю зубы. До предела.
Но сердце, сука, неизбежно превращается в растрескавшийся сосуд, из которого уже буквально фонтанами выплескивается ядреная химия.
Показавшаяся за академгородком усадьба маячит как финальный рубеж на переходе в новую реальность. В грудь словно керосина хлестнули — возобновляется то адово жжение, которое не дает жить полновесно.
Мать вашу…
Последние метры до коттеджа действеннее, чем полотно самых ударных глаголов.
Включаю волевые и якобы спокойно выхожу из тачки. Выпускаю псов. Признав территорию, те с лаем разбегаются по двору. А я с той же выдержанной неторопливостью, сжимая кулаки, шагаю к дому. Плитка вибрирует под ногами, создавая эффект землетрясения. Кажется, вот-вот раскидает все.
Открываю дверь и застываю. Первое впечатление нехорошее. Темно и глухо, будто в бункере. Эта пустота резонирует внутри меня, забивая фильтры токсинами.
Сбежала, что ли?..
Сердцебиение — массированные прилеты авиации. Пульс при этом — разрывная нить.
Как? Когда? Зачем? Почему не сообщили?!
Мысли, как чертовы молнии, шарашат по башке, оставляя искры и дым.
А тут еще шкуры... Влетели в дом, как торпеды, и со скрежетом расчеркивают своими гребаными когтями давеча безупречный матовый мрамор.
— Фу. Сука. Место, — накрываю этот балаган глубоким и мощным рыком.
Шпана отзывается оперным оркестром: тянут в унисон бесячий вой, будто я не команду дал, а концерт объявил. И вроде, падлы, слушаются, только вот прежде чем прижать свои засранные задницы к поверхности, запрыгивают на мой новый девственно-чистый диван.
— Ебана в рот… — сиплю на пониженных. Горло будто песком набито. — Да я сам еще по нему толком не топтался, — срываюсь на злой смешок. — Су-у-ука… — на выдохе. — Нашли, блядь, трон.
И вдруг… Херак. На втором этаже загорается свет.
Зависаю. Кислород, словно комок гребаной шести, застревает между горлом и легкими.
Слышатся шаги. Точнее, шлепанье босых ног.
Да все верно. Ожидаемо. Не могла же Шмидт в самом деле смыться.
Но мое сердце, воспользовавшись ручным, мать вашу, тормозом, будто машина, над которой я потерял управление, уже валит боком в кювет.
Краем глаза цепляю момент, когда врубается сенсорная подсветка лестницы, однако полноценно повернуться не могу. Тело будто намертво заклинило. Паралич с головы до ног, как бы мозг не бил тревогу.
Пялюсь на собак, словно эти шкуры могут дать подсказку. Те в свою очередь, взбудораженно дергаясь и переминаясь, таращатся на меня. Не дождавшись команды, заряжают новую перепевку, в которой каждый из них стремится взять октаву повыше.
Шикарно, блядь. Прям оркестровка моего внутреннего раздрая.
Шаги становятся ближе. Тихие и замедляющиеся, вбиваются в мое сознание, как ржавые гвозди.
— Чарльз! Диккенс! — радостно вскрикивает Шмидт.
Лишь после этого, судя по звукам, переходит на бег. Псарня, не в силах более ждать, срывается ей навстречу.
Пространство взрывается шумом — восторженный лай собак перемешивается со звонким смехом Лии.
Я остаюсь неподвижным. Каменный. Немой. Нерушимый. Но внутри все вибрирует, будто это не собаки, а я сам рванул с места.
Фрустрирую, сука, секунд десять. Не меньше. И это, искренне вам, блядь, говорю: самое страшное в жизни онемение. Когда кажется, что от потуг на движение проснешься. Проснешься уже в другом измерении.
Но и не шевелиться нельзя. Аккуратно вынуждаю себя выйти из этого проклятого фриза. Мышцы отзываются так медленно, словно я годами не приводил эти механизмы в движение.
Шаг. Второй. Каждый новый кажется громче. И хоть мир все еще ощущается вязким мороком, не останавливаюсь, пока не подхожу к бару.
На автопилоте хватаю бутылку — массивную, да до хера стильную. Сука, прям арт-объект. А толку? Элитарное дерьмо с привкусом власти сегодня отдает такой горечью, что глотать его — как будто жевать стекло. Но я все равно пью, потому что выхода нет.
Лишь после этого рискую поднять взгляд.
Едва выхватываю Шмидт, толпой откидываются нервы. Оставшаяся чернь поднимает такой ебанутый ажиотаж, что мне срочно требуется дозаправка. В этом первая бочина[1] и проявляется: еще до того, как новая порция алкашки влетает в систему, кровь в венах проходит ферментацию. А уж дальше… Жар разливается по телу взрывоопасной смесью, готовой от малейшей искры рвануть.
Фиалка. Треклятая Фиалка.
Растрепанная, раскрасневшаяся, в халате банном… До одури, сука, уютная.
Хуй знает, на что я, блядь, надеюсь, позволяя себе находиться рядом с ней. Столько веры в себя, аж смешно.
То ли халат огромный, то ли Шмидт такая мелкая… Пока обнимается с псарней, ворот распахивается и съезжает одной половиной с плеча. Ей же, вероятно, настолько пофиг на обнаженку, что в отвороте даже показывается та самая грудь, которую я когда-то, по своей тупости, называл ничтожной. Называл, потому что вкатило слету так, что мозги вместе с ногами отказывали. А позже, как ни пытался сопротивляться, крышу напрочь сорвало.
Сейчас на теле Шмидт сотни грязных меток. Это углубляет мою боль, усиливает ярость, но, мать вашу, не умаляет похоти. И это с моей-то ебанутой брезгливостью! Адская варка ненависти и желания — это диагноз. Есть ли шанс вывести эту
