Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Мама смотрит то на меня, то на Настю. В тишине слышно, как тикают кухонные часы. Потом ее лицо освещается такой лучезарной, торжествующей улыбкой, что мне становится почти неловко.
— Ну, конечно, — произносит мама с непередаваемой интонацией, в которой смешались облегчение, гордость и легкая ирония. — Конечно, лично. И, я смотрю, не только ремонтом. — Она делает глоток чая, ее глаза лукаво щурятся над краем чашки. — История у вас, что надо, с самыми настоящими приключениями. Ну, рассказывайте дальше, как из состояния войны перешли… к миру? — она элегантным жестом обводит пальцем нас обоих, сидящих рядышком.
Настя прямо-таки пылает, чувствую, как жар идет от ее ноги. И пора мне брать ситуацию под контроль.
— Мам, не допрашивай, как на партсобрании, — говорю я, но без раздражения. — Дипломатические переговоры ведутся. Результаты… — я бросаю быстрый взгляд на Настю, которая опустила глаза в свою чашку, — обнадеживают.
— Дипломатические, — мама фыркает, ей никогда не нравилось, что я разговариваю в таком деловом тоне, но она явно довольна. — Ладно, не буду мешать вашей сложной внешней политике. Пойду внучке помогу, — улыбаясь, она встает на ноги и покидает кухню.
Дверь за ней тихо притворяется. И в наступившей тишине словно щелкает выключатель. Напряжение, что висело в воздухе тонкой, вежливой пленкой, рвется.
— Мир, — Настя резко разворачивается, и ее взгляд впивается в меня уже не испуганный, а испепеляющий, полный ярости и недоумения. — Как это понимать? «Познакомиться с мамой»? «Приятная неожиданность»? Мы что, играем в счастливую семью для галочки? Ты что, меня в каталог внес, как новую модель?
Снегурочка говорит быстро, сдавленно, каждое слово, острый камешек, брошенный в меня. И меня безумно, до белого каления в висках, хочется заткнуть ее поцелуем. Не нежным, а яростным, чтобы остановить этот поток, смешать ее гнев со своим, превратить в топливо для совсем другого огня. Но из последних сил сдерживаюсь.
— Настенька, — произношу тихо, и наклоняюсь к ней ближе, и в пространство между нашими лицами врывается ее запах, что сводит с ума. — Успокойся. Ты все прекрасно понимаешь. Ты не в каталоге, ты в моей жизни. Мы поговорим, когда они уйдут.
И прежде чем Снегурочка успевает открыть рот для новой атаки, я действую. Не даю себе времени на раздумья, рукой нахожу ее подбородок, фиксирую и наклоняюсь еще на сантиметр, прижимая свои губы к ее. Короткий, влажный, безжалостный акт утверждения власти. Настя вздрагивает, ее губы под моими на мгновение замирают, а потом слабо, предательски отзываются. Этот ответ, пусть и рефлекторный, но это моя маленькая победа.
Отрываюсь так же резко, глаза Насти широко распахнуты, в них бурлит целая буря: ярость, непонимание, и, да, влечение.
— Пойду провожу, — говорю я, и поднимаюсь со стула.
Мне нужно пять минут. Всего пять минут, чтобы отправить дочь и маму, чтобы вернуться на кухню и начать тот самый разговор, который уже нельзя откладывать.
17 глава
Мирослав уходит проводить Нину Дмитриевну с Мией, а я, сжавшаяся в комок за кухонным столом, наконец, разжимаю челюсти и свободно, с дрожью, выдыхаю. Воздух выходит с длинным, шипящим звуком, будто я только что всплыла с огромной глубины.
Боже правый! Ну я совсем, совсем не могла подумать, что вот так познакомлюсь с мамой Мира. Мамой. Да что тут говорить, я вообще не допускала в своем воображении такой сцены. Максимум вежливый кивок в лифте через полгода строго соседских отношений. А не… не это стремительное чаепитие с вареньем и испепеляющим материнским взглядом.
Однако, нужно отдать должное. Мама Мирослава очень интересная женщина. Не «милая бабушка», а именно женщина, с острым, сканирующим взглядом, с сухим, приправленным иронией чувством юмора и с притягательной, чуть хитрой улыбкой, которая, кажется, видела все на свете и все про тебя поняла за первые пять секунд.
Но! Это не отменяет главного. Я не понимаю, к чему это вообще все было⁈ Какой в этом смысл? Это что, проверка на прочность? Демонстрация того, что я прошла первый круг допуска в его личную вселенную? Или он просто забыл о ее визите, и мы все оказались участниками абсурдного импровизационного театра?
Пальцы беспокойно барабанят по столешнице, а в голове роятся вопросы, один нелепее другого. А где-то глубоко, под грудой паники, сидит крошечное, предательски теплое чувство: а ведь приняли. Не осудили, а улыбнулись. И Мия… Мия назвала меня подругой. Не «тётей», а подругой.
Я с силой встряхиваю головой, словно могу стряхнуть эту слабость. Нет, эмоции в сторону, мне нужен холодный расчет. И я задам вопросы Миру, как только он вернется. Пусть объяснит, что это была за многоходовочка и что он, собственно, от меня в итоге хочет. Потому что игра в «новогоднее чудо» зашла уже слишком далеко, пора вскрывать карты.
И как по волшебному на кухню заходит Мирослав, бодрый и свежий. Он кидает на меня беглый, оценивающий взгляд и, не проронив ни слова, открывает холодильник. Достает оттуда бутылку минералки.
Наблюдаю за ним, сидя в обороне за столом, скрестив руки на груди. Жду. Жду, что он заговорит первым, объяснит, извинится, начнет оправдываться, да что угодно. Но он упрямо, демонстративно игнорирует произошедшее. Спокойно откручивает крышку, делает несколько длинных глотков, а потом ставит бутылку и смотрит в окно, о чем-то задумавшись, будто в голове сейчас планы по покорению рынка недвижимости, а не только что случившаяся сюрреалистичная встреча матери с соседкой.
Тишина становится невыносимой. Она давит, как тяжелое одеяло.
— Мир, — наконец не выдерживаю я, и мой голос режет эту тишину. — Может, все-таки поговорим? Или ты планируешь играть в молчанку до боя курантов?
Мирослав медленно, будто нехотя, отрывается от созерцания зимнего пейзажа. Закрывает бутылку с тихим щелчком и ставит ее на столешницу и только тогда, с неестественной, выверенной медлительностью, обращает на меня полное внимание. На его лице расплывается довольная, самодовольная, почти хищная улыбка. И он подходит ближе, не спеша. Шаг. Еще шаг. Каждый шаг сокращает дистанцию и наращивает напряжение.
— Давай, Настенька, — произносит Мир тихо, почти ласково, но в этом шепоте такая металлическая, негнущаяся уверенность, что у меня все внутренности предательски сжимаются и начинают вибрировать в ответ. А в животе взлетает рой глупых, предательских бабочек, которым совершенно не до места.
Я заставляю себя не отступать, не опускать взгляд. Собираю всю свою ярость и непонимание в один прямой удар.
— Я, надеюсь, ты не соврал своей маме, что между нами что-то есть? — выпаливаю напрямую, без прелюдий.
Мир не моргает.
