Измена. Я не буду твоей - Алина Давыдова
Разворачиваюсь и ухожу, пока он не сказанул чего-нибудь ещё. На негнущихся ногах бреду в клиентский зал, под пристальные взгляды всех девчонок иду к лифтам. С гордо вздернутым подбородком. Такая вся сильная и независимая.
Поднимаюсь на третий этаж, открываю дверь в приемную. Падаю на свой стул и просто застываю в безвременье.
Даже двигаться не могу.
Просто сижу, тупо пялясь в монитор. Машинально начинаю доделывать какое-то письмо — не успела закончить его до прихода Димы.
— Ты в порядке?
Игнатьев скрестил руки на груди и ждет чего-то, стоя у моего стола. Наверное, ответа.
Он так легко переключается с «вы» на «ты», что я даже не успеваю оскорбиться. Да и куда уже оскорбляться, когда он только что защитил меня от моего же мужа?
Вроде бы в приказе о переводе такого пункта не значилось. Премию помню, доплату за ненормированный рабочий день тоже помню. А вот личного телохранителя в лице большого босса — вообще не припоминаю.
И тут меня накрывает стыдом. Таким липким и уничтожающим, что по щекам начинают катиться слезы.
Какой кошмар. Мою честь пришлось отстаивать моему начальнику! Перед всем филиалом! Пока мой муж сыпал оскорблениями, а я сама не могла ничего сделать от шока.
— Ну и зачем ты плачешь? — вздыхает Игнатьев с легким оттенком жалости. — Надо не рыдать, а с муженьком таким прекрасным разводиться, который тебя ни во что не ставит.
— Простите… простите меня, пожалуйста. Вы не должны были…
— Угу, не должен был.
Он подходит к уголку с кофемашиной и берет из корзинки бумажную салфетку. Передает мне. Выжидает некоторое время, пока я утру слезы и немного успокоюсь (меня трясет, руки не слушаются), а затем произносит прежним тоном, сухим и начальственным:
— Елена Сергеевна, подготовьте письмо, которое я у вас просил. После этого можете быть свободны. Завтра жду вас к семи утра, нужно подготовить несколько планов. Вопросы?
— Н-нет.
Игнатьев скрывается в своем кабинете и запирает дверь, позволив мне остаться наедине с непониманием и стыдом.
А через час приходит очередное сообщение от Димы. В нем нет ни оскорблений, ни попыток извиниться. Сухой текст.
«Я переночую у родителей. Возвращайся домой».
Не знаю, радоваться или переживать по этому поводу.
* * *
Мне до последнего кажется, что Дима обманывает. Никуда он не уедет, для него же позорно ночевать у родителей «при живой-то жене». Сам так говорил.
Сейчас я войду в квартиру, а он сидит на диване и ухмыляется как-нибудь неприятно. Не знаю, чего теперь ожидать от него — потому думаю о самом худшем.
Но в окнах не горит свет, и это меня немного успокаивает.
Я не готова потратить весь вечер на новую порцию переругиваний. Не готова обсуждать их стычку с Игнатьевым, а особенно — оправдываться за неё. Нет уж. Я не виновата в том, что Дима не умеет держать язык за зубами. Он искал благодарную публику для своего концерта? Он её получил. Персонал банка долго ещё не забудет эту сценку.
Меня встречает опустошающая тишина. В доме частенько бывало тихо, особенно, когда Дима ещё работал и задерживался допоздна. Но так, по-особенному, словно все звуки поглотил сумрак, никогда раньше. Как будто даже стены в курсе наших разногласий и заранее оплакивают брак, который кончился так нелепо.
Несколько мучительных минут я стою на пороге, не решаясь скинуть туфли. На вешалке — куртки Димы; в обувнице — его кроссовки. Он постоянно раскидывал их где придется, а я подбирала и ставила нос к носу. Мне нравился порядок, но я не требовала его от мужа, считая это исключительно женской обязанностью. Мужчина — добытчик. Женщина — хранительница очага.
Даже сейчас, чтобы чем-то занять руки и голову, я берусь за швабру. Мне начинать казаться, что квартира слишком грязная, и её необходимо немедленно очистить. Иначе можно будет задохнуться, наглотавшись пылью. Маниакальное желание навести порядок помогает отпустить мысли, которых так много, что они стучат по темечку.
Я думаю над поступком Игнатьева и никак не могу его понять. Вспоминаю, с каким равнодушием он повалил Диму, как склонился над ним и вежливо попросил от меня отвязаться. Только вот за показной благожелательностью скрывалась неприкрытая угроза.
Почему он помог мне? Зачем? Как будто мало таких семей, в которых «милые бранятся — только тешатся». Кто знает, вдруг мы — одна из них, и я бы кинулась спасать Диму с воплем: «Не тронь его, гад!»
А что, я лично такие видела. Одна моя подружка при любом удобном случае называет мужа алкоголиком и бездельником, но стоит кому-то заикнуться о разводе, как она первая кричит: «Что вы вообще знаете о нашей семье⁈ Не лезьте со своими советами! Мы счастливы».
Игнатьев не мог наверняка знать, насколько мне неприятно и больно. Не мог, но всё равно защитил.
Я обязана отблагодарить его за помощь. Но как, если у него всё есть? Предложить машину помыть, что ли? Обед ему приготовить? Костюм погладить?
Ни одной нормальной идеи так и не приходит на ум.
Вожу тряпкой в коридоре, просовываю её под тумбочку, когда шуршание бумаги привлекает мое внимание. Опять, видимо, какая-то рекламная листовка завалилась. Я достаю лист бумаги. Он смялся, сильно намочен мыльной водой. Но текст читаем.
«Акушерское ультразвуковое исследование».
Некая Егорова Екатерина Денисовна. Это имя ни о чем мне не говорит. Интересно, откуда чужое заключение могло взяться в нашей прихожей? У нас даже знакомых Кать нет.
Но потом я опускаю взгляд, и во рту становится кисло.
«Диагноз: Прогрессирующая маточная беременность».
Там так и написано. Диагноз. Как будто беременность — это какая-то болезнь.
Дата совсем свежая.
Неужели это та самая Катя, которая…
Мне не додумать очевидную мысль, я отталкиваю её от себя, не позволяю даже в собственных размышлениях назвать Катю любовницей Димы. Потому что это слишком.
Казалось бы, и что такого? Мы ведь разводимся. Одним грехом больше, одним меньше — разницы никакой.
Но понимание, что измена могла случиться в реальности, совершенно меня уничтожает. Как будто выстрел в висок. Заключительный штрих.
Я не сомневаюсь, что УЗИ реальное, что Катя его не придумала, а принесла похвастаться любимому человеку — а он был настолько глуп, что не выбросил сразу же в мусорное ведро, не порвал на мелкие кусочки, а закинул на комод. В щель между ним и стеной постоянно падают какие-то бумажки: счета, газеты, брошюры с рекламой. Мне не привыкать вытаскивать оттуда
