Кровь над светлой гаванью - М. Л. Ванг
— В данный момент Архимаги, верховные волшебники и члены городского совета входят в здание на судебное заседание, — потрескивал голос репортера, пока Томил работал. — Стража не пропускает нашу аппаратуру внутрь, так что похоже, новостей не будет до завершения слушания. Нам, впрочем, сообщили, что суд будет недолгим.
Когда подготовка была завершена, проверена дважды и трижды, Томил склонился над чарографом так же, как когда-то над длинным луком. Закрыв глаза, чтобы сдержать слезы, он молился. Будто бог Охоты услышит своего потерянного сына, заброшенного далеко от равнин.
Я беру, чтобы выжить.
Я беру, чтобы однажды отдать.
Прижав кулак к губам, Томил вспоминал вкус Сионы, вспоминал надежду, горящую в ее глазах — и ударил кулаком по клавише активации.
Сначала не произошло ничего. «На по-настоящему масштабных заклинаниях всегда есть секундная задержка, — говорила ему Сиона, — просто подожди».
И тогда заклинание расширения барьера взревело.
Главное здание Магистериума вспыхнуло, как звезда.
Общий вой ужаса, раздавшийся из радио, был пугающе знакомым и мгновенно вернул Томила к тому самому замерзшему озеру десять лет назад. Он бы и сам закричал, если бы звук не застрял в горле. Это, смерть племени, было слишком огромным, чтобы его вместила хоть тысяча голосов. Все, что он мог — стоять на коленях и дрожать перед мощью, что уничтожила его народ… а теперь обрушивалась на врагов — и на женщину, что вернула надежду в его сердце.
Хотя он велел Карре оставаться на ступенях, она появилась рядом с ним, чтобы смотреть вместе. Он нашел ее ладонь, сплел пальцы с ее и сжал, глядя, как заклинание расширения поглощает Леонхолл.
Над Тираном барьер задрожал от влитой в него энергии и впервые со времен Эпохи Основателей начал менять форму. Напитанный жизненной силой сотни волшебников и неизвестно скольких стражников и политиков, сверкающий купол медленно и неохотно раздулся на запад. Пункт перекачки сиял ярче, лучи чистейшего белого пронзали каждое окно Главного Магистериума, заклинание требовало все больше и больше энергии. Оно продолжало перекачивать, пока не поглотило все живое в здании и вокруг него.
Вот он — след оставленный Сионой Фрейнан на этом мире: огромный красный цветок в самом центре Тирана. И да помогут боги тем, кто будет потом переписывать историю, стараясь стереть из людской памяти этот ужас. Пусть они трут и трут — но найдется тот, кто обернется назад и спросит: «Что же на самом деле случилось в тот день, когда сердце цивилизации расцвело кроваво-красным?»
Даже для самой Сионы было шоком, насколько быстро мужчины из Магистериума и правительства Тирана обратились в зверей, как только поняли, что происходит. Волшебники цеплялись за друг друга, пинали товарищей, ступали по телам, пробиваясь к выходам. Эти последние проявления эгоизма, разумеется, ничем им не помогли, ведь Скверна обрушилась со всех сторон, сдирая с них белые мантии прежде, чем плоть, показывая, кем они были на самом деле — животными.
— Ведьма! — раздался голос среди воплей умирающих. — Квенская предательница!
Но истинные ведьмы — меидры из народа Квенов — никогда не практиковали такую зловещую магию. Они использовали свое знание, чтобы лечить больных и оберегать тех, кого любили. Сиона не была ведьмой. Ее место никогда не было рядом с Томилом и Каррой, и даже не с Альбой и тетей Винни. Она всегда принадлежала к этим ненасытным мужчинам — своим братьям по жадности и самолюбию. Единственным отличием Сионы от этих волшебников было то, что она была более честным чудовищем, чем кто-либо из них. И умирала она истинной волшебницей Тирана: нарядной, с грязной душой, самодовольно присваивающей то, что не принадлежало ей.
«Я не отведу взгляда, даже если Свет сожжет меня».
К тому времени, как белые спирали достигли Сионы в центре зала, отвар смертельного сна уже парализовал ее тело. Она с каким-то отрешенным интересом наблюдала, как кожа и мышцы разматываются с ее тела. Брингхэм, Пэррамис и Оринхел лишились плоти до нее — их крики эхом неслись из скалящихся костей. Последнее, что она увидела, прежде чем откинуться навстречу Аду, — это как алый цвет брызнул вверх, окрашивая белые мантии Леона, Фаэна и Стравоса на потолке.
Но ее последней мыслью была вовсе не мысль о волшебниках Тирана, ни прошлых, ни нынешних.
Ее последняя мысль была зудящим вопросом: сделал ли Томил это потому, что любил ее, или потому, что ненавидел? Но затем — нет, решила она, когда ее кровь и суть рассеялись в белом свете. Она надеялась, что дело было вовсе не в ней. Она надеялась, что Томил заглянул в себя и нашел то, что было нужно, чтобы идти дальше. Томил, Карра, Винни, Альба… Она надеялась, что они все прорвутся сквозь этот ужас к чему-то лучшему.
С душой, вьющейся спиралью прямо в Ад, последняя мысль Сионы была не о мести и не о наследии. Она была о любви.
«На мой взгляд, она — величайшая волшебница своего поколения. Я уверен, что со временем мои коллеги увидят в ней то же, что и я: дух новаторства и решимость, каких Тиран не знал последние сто лет. Она воплощает все добродетели, которые мы ценим в Магистериуме, и лишена слабостей, присущих ее полу. Поэтому я твердо убежден, что ее принятие в наши ряды ознаменует новую эру магии и расширения.
Ферин учит нас, что роль волшебника — формировать историю там, где более слабый ум не сопоставим с задачей. Я ставлю на карту свою репутацию Архимага, когда говорю: вот человек, достойный этой ответственности. Вот ум, сопоставимый с задачей».
— Архимаг Брингхэм Совету волшебников, рекомендательное письмо в поддержку Сионы Фрейнан (333 год Тирана)
ГЛАВА 23
ИЗ НЕБЫТИЯ
— ДЯДЯ ТОМИЛ! — Карра захлебывалась от эмоций. — Почему я так сильно плачу?
— Потому что ты — человек. — Томил провел рукой по спине племянницы, ощущая, как она сотрясается от рыданий. — Иди сюда.
Карра застонала, все еще явно злясь на себя, когда Томил обнял ее.
— Зачем мы вообще смотрели? — спросила она.
— Ну, тебе не обязательно было, — рассмеялся Томил, его собственный голос был так порезан эмоциями, что он едва узнал
