О мече и серебре - Дженьюари Белл

Я снова качаюсь, продвигая его глубже. Он кладет одну руку на изгиб моего бедра, другая тянется между нашими телами, его взгляд жадно смотрит на меня, когда он находит мой бугорок удовольствия снова.

Крик вырывается из меня, и я наклоняюсь вперед, целуя его сильно, целуя так, будто я серьезно. Будто это может быть в последний раз.

Я резко опускаю бедра, и он ловит ртом воздух, когда погружается в меня до основания.

Мы замираем, тяжело дыша, обнимая друг друга. Его взгляд — это бездонная тьма смерти — но в ней есть необъяснимый комфорт, тепло любовных объятий в полночь, смех с другом, когда ты должен плакать.

В ней есть и радость.

— Кири, — цедит он, и я начинаю двигаться. Он тоже двигается, и нам требуется немного времени, чтобы найти мягкий, устойчивый ритм.

Еще меньше времени требуется, чтобы он стал диким, когда мы оба преследуем свое удовольствие.

— Я чувствую, ты близка, — говорит он, садясь, покусывая мое ухо.

— Так близко, — говорю я ему, мои пальцы запутались в его волосах.

— Ты прекрасна. Ты моя. Моя, Кири. — Он снова смещается, и внезапно я оказываюсь на спине, цепляясь изо всех сил, когда он врывается в меня. Наши тела издают влажные звуки там, где соединяются, его плоть во мне, оба мы приближаемся к кульминации, которой нельзя отказать.

— Твоя, — говорю я сквозь всхлип, так близко, что могла бы закричать, и он целует меня яростно, его зубы оставляют следы на моих губах, его прикосновение отмечает мою душу.

Когда я кончаю, он следует за мной быстро, прижимая меня крепко к себе, и кажется, будто весь мир сдвинулся подо мной.

Глава 46

МЕЧ

Я никогда уже не стану прежним.

Эту мысль прогоняет другая, хуже.

Такого больше никогда не повторится.

Кири дремлет в моих руках, одеяло натянуто на наши тела.

Я такой же вор, как и женщина в моих руках, опустошенная прошлым, над которым у нее не было контроля, и проклятием, которое она невольно выбрала. Я украл эти моменты с ней, эту радость, и я заплачу за это до конца своей вечной жизни.

Хуже всего то, что мне уже все равно.

Я проведу вечность, ненавидя себя за то, что судьба и боги предопределили случиться дальше, в обмен на эти украденные моменты радости и удовольствия.

Это худшая часть проклятия, которое мы оба несем.

Я укутываю ее осторожнее, медленно отодвигаясь от нее, чтобы одеться.

Секс с Кири был эгоистичным. Это было жестоко по отношению к ней. Не нужно было для того, что предстоит сделать, и, следовательно, несвойственно мне.

И все же.

И все же, я бы не стал это отменять, я бы не стал это менять.

Во мне еще достаточно моей смертной души, чтобы знать, что я достаточно слаб, чтобы сделать это снова, если она позволит.

— Куда ты идешь? — сонно спрашивает она, ее рыжевато-светлые ресницы трепещут, когда она смотрит на меня.

— Я собирался развести костер. Тебе нужно поесть.

— Вернись ко мне, — говорит она, зевая и похлопывая по одеялу рядом с собой. — Давай останемся так до утра.

Я колеблюсь, зная, что мне следует держать ее на расстоянии, что я только усложняю все для нас обоих.

Кири улыбается мне, однако, так мягко и доверчиво, и вся моя защита рушится.

Я делал все возможное, чтобы ненавидеть ее, отдалиться от нее — но правда в том, что это заставило меня любить ее только сильнее.

Я сворачиваюсь вокруг ее мягкого, смертного тела и вдыхаю ее запах, держа ее, пока мы оба снова не засыпаем.

Облака рассеиваются к тому времени, как я просыпаюсь снова, белые клочья на топазовом зимнем небе. Одинокая алая кардинальская птица прыгает с камня на камень, поглядывая то туда, то сюда.

Директ зашел в реку, и я долгое мгновение наблюдаю за ним, пока он ждет ничего не подозревающую рыбу.

Кири потягивается рядом со мной, издавая тихий сонный звук, который терзает мое сердце.

Терзает его и грозит разбить его в утренней тишине.

В конце концов, именно это я с ней и сделаю.

Я встаю, убедившись, что плотно укутал ее одеялом, и принимаюсь разводить костер. Мой собственный желудок урчит, и я уверен, что смертная женщина, держащая мою душу в своих маленьких пальцах, тоже голодна.

Пока я готовлю для нас еду, я украдкой поглядываю на нее. Рассыпавшиеся по серому одеялу дикие рыжие кудри, разрез персиковых губ на веснушчатом лице.

Вскоре она садится, моргая на меня и задумчиво принюхиваясь.

— Привет, — говорит она, звуча застенчивее, чем я когда-либо ее слышал.

Словно я не провел ночь, пробуя ее на вкус между бедер.

— Доброе утро, моя Кири, — говорю я ей.

Румянец, окрашивающий ее щеки при этих словах, разрывает мое сердце надвое.

Проклятие Солы на той Чаше было умным, ее месть более холодной и расчетливой, чем даже я мог бы быть.

Однако есть только один путь вперед, и кости судьбы брошены.

Глава 47

КИРИ

Ленивые лучи солнца танцуют на ледяной поверхности Реки Бланст. Зимний послеполуденный свет одновременно бледен и слишком резок, усиленный водой и отсутствием листвы на окружающих деревьях.

Я ожидала, что все будет иначе.

Я чувствую себя иначе.

Там, где была ноющая боль, теперь я смотрю на мужчину-Фейри у костра и чувствую что-то вроде зарождающейся надежды.

Но он отстранен, отстранен и холоден, как редкая снежинка, падающая на мою щеку — неожиданная и нежная. Это не должно было ранить так сильно, боль вонзается в мягкое место, которое он создал в моем сердце.

Почти пустой флакон с зельем, который дала нам Кейдия, поблескивает на свету, и я верчу его в руках, зная, что он почти пуст, зная, что мое время тоже на исходе.

Моя голова зажила, да, но тот урон, который проклятие Чаши наносит сейчас, кажется необратимым.

Я поднимаю взгляд, и Меч смотрит на меня, его лицо — та бесстрастная маска, которую, как я думала, мне удалось сбросить.

— Ты готов провести ритуал? — наконец заставляю себя спросить я, не в силах больше выносить его молчание и не желая анализировать, что оно может означать.

Он сказал мне не бояться и не извиняться за страх.

Я позволяю ему сиять в моих глазах.

Он отводит взгляд.

Нервный смех вырывается из меня, замирая в тишине. Полено в костре стреляет, и я вздрагиваю.

Это чувство, то грызущее, настойчивое