Маркиза ДЭруа - Надежда Игоревна Соколова
2. Соль крупного помола, «каменная». — Пять камней (для засолки грибов и овощей в бочках).
3. Уксус яблочный. Крепкий, душистый, от проверенного поставщика. — Четыре больших жбана.
4. Пряности и специи:
Коричные палочки — один мешок (весом примерно с полпуда).
Гвоздика — один килограмм (отборная, с маслянистым блеском).
Душистый перец горошком — два килограмма.
Перец черный горошком — два килограмма.
Имбирь сушеный, молотый — один килограмм.
Мускатный орех цельный — десять штук (для самостоятельного помола).
Лавровый лист сушеный — один большой, плотный пучок (лист должен быть целым, не ломким).
5. Мед цветочный. Темный, густой, с пасеки старого Генри. — Две большие кринки (для медовухи и рождественских пряников).
6. Воск пчелиный для запечатывания крынок. — Пять килограммов (чистый, без примесей прополиса).
7. Горчичное семя. — Два килограмма (для засолки огурцов и приготовления соусов).
8. Хрен. Свежий корень, сочный. — Одна средняя корзина.
9. Лимонная цедра сушеная. — Один небольшой холщовый мешочек.
10. Дубовые бочонки малые, новые, на пробной заливке. — Три штуки (для моченых яблок и капусты с клюквой).
11. Глиняные крынки с широким горлом, глазированные внутри. — Две дюжины.
12. Пергамент чистый, качественный. — Один рулон (для упаковки сухих трав и пряников).
13. Примечание: по возможности, присмотреть свежих лимонов и айвы, если купцы морские будут и цена будет разумной. Не брать более пятидесяти серебряных за корзину лимонов».
Я пробежала глазами по списку. Все было логично, продумано и, как всегда у найры Эсты, с десятипроцентным запасом на бой, усушку и непредвиденные нужды. Она знала свое дело безупречно, до последней мелочи.
— Отличный список, найра Эста, — я положила лист на отполированную столешницу, рядом с песочницей и пресс-папье из горного хрусталя. — Только лимонов и айвы купите смелее, не экономьте. Пусть для мармелада и лимонных цукатов хватит. И… — я добавила уже от себя, вспомнив тонкий, сладковатый аромат из другого мира, — поинтересуйтесь, нет ли у кого из заморских купцов, с южных островов, семян или стручков ванили. Я слышала, это редкая пряность.
После краткого обсуждения деталей поездки экономка удалилась с почтительным, отработанным поклоном, ее шаги бесшумно растворились в густом ворсе коврового покрытия коридора. Я же, отодвинув тяжелое кресло, поднялась по широкой дубовой лестнице с резными балясинами к себе, в личные покои на втором этаже усадьбы. Прохлада, сохранявшаяся в комнатах благодаря толстым каменным стенам, и мягкий полумглин, царивший здесь даже в полдень, были приятны после утренней активности. Но покой был недолгим. Сегодня вечером должен был состояться торжественный ужин. Приглашены были все мои родственники по линии Д'Эруа.
А их у меня, как оказалось, было видимо-невидимо. Целая россыпь титулованных бездельников, чьи главные таланты заключались в искусстве появляться в нужное время в нужном месте с протянутой рукой и в умении тратить деньги куда быстрее, чем их получать.
Они, эти милые родственнички, стали появляться в усадьбе примерно через неделю после моего «возвращения к свету» после краткой, но нашумевшей болезни, словно стая стервятников, учуявших, что прежняя хищница ослабела или сошла с ума. Приезжали в нарядных экипажах, выходили с маслеными улыбками на тонких, подобранных губах, осыпали меня комплиментами, уверяли в своих самых теплых и исключительно добрых чувствах ко мне, «бедной сиротке, оставшейся без попечения отца», и тут же, не переводя дух, переходили к главному — клянчили деньги по любому, самому нелепому поводу.
Тетушка Аделаида, вся в черном крепе и с вечно влажными, красноватыми глазами, жаловалась, что без моей «скромной лепты» ее бедная Лилиана, моя кузина, так и останется старой девой, ведь приданое просто смехотворное, а жених такой знатный, просто души в ней не чает, но ведь его семья, известные скряги, смотрят только на капиталы…
Дядюшка Годфри, от которого пахло дорогими мужскими духами с нотками амбры и кожи, с пафосом рассказывал о том, что его фамильная карета, та самая, что помнит еще его прадеда-маршала, вот-вот развалится на ходу, позоря весь род Д’Эруа перед всем светом. «Неужели ты, дорогая племянница, допустишь такое унижение нашей фамилии?»
А кузен Робер, молодой щеголь с пустым, как вычищенный кошелек, взглядом, приходил с гениальными идеями «верного обогащения» — то ему нужно было вложиться в торговую флотилию, везущую шелка с Востока, то в новую модную таверну в столице, то выкупить долги одного «несчастного товарища», иначе тому грозит долговая тюрьма и вечное бесчестье!
Я отказывала. Сначала — вежливо, аккуратно, подбирая слова, пытаясь сохранить фамильный покой и не нажить врагов в этом новом, незнакомом мире. Потом — все более резко и почти грубо, когда поняла, что никакие намеки и иносказания они слышать не хотят и не собираются. Не помогало. Они делали вид, что не понимают отказов, или искренне считали их обычными женскими капризами, которые следует терпеливо переждать. Снова приезжали через неделю-другую, словно забыв о предыдущем визите. Снова с сияющими улыбками и новыми, подчас еще более наглыми просьбами.
Тетушки, дядюшки, кузины, кузены — все они, словно пчелы к меду, стекались в эту усадьбу, чувствуя запах денег и мою первоначальную неуверенность. Их настойчивость была поразительной, почти
