Три вида удачи - Ким Харрисон
— Хорошо. Отлично. Спасибо. — Он развернулся и быстро зашагал обратно по коридору.
Телефона у меня не было, и звонить я не собиралась. Я приоткрыла дверь.
Тьма в кабинете собралась, как чёрная дыра, втягивая свет. Я включила лампу и замерла: ожидаемое сияние будто ослабло вдвое. Слабый отсвет достиг углов комнаты, но центр, где стоял стол, оставался во мраке. Даже щёлканье серверов звучало глухо. Я обвела взглядом помещение, ища свою тень.
— О… — сказала я, нахмурившись, когда увидела рез, съёжившийся под столом доктора Тайлера, рыдающий.
Тревога кольнула, и я присела, чтобы рассмотреть призрак — настолько наполненный дроссом, что он обрёл чёткую форму и очертания. Свет, падавший на неё, распадался пятнистыми узорами, просвечивая сквозь выбившиеся из пучка пряди. На одной ноге — туфля, другая босая; она съёжилась, будто от побоев.
— Это плохо, — прошептала я, пытаясь понять, где моя тень… пока не вспомнила: именно здесь я её нашла.
Мысль о том, что она могла меня покинуть, больно ударила, и я выпрямилась.
— Тень? — прошептала я.
Женщина под столом зарыдала ещё сильнее.
— Тень! Ты не можешь здесь оставаться. Тебя найдут!
Но рез продолжался, пустой узор проигрывался снова и снова, неизменный, обречённый навсегда оставаться таким.
— Где ты, чёрт возьми? — прошептала я.
И замерла, когда изображение скорчившейся женщины дрогнуло, и её платье в стиле 1800-х стало отчётливым — вплоть до туфельки, похожей на домашнюю. Моргнув, она перестала плакать. И внезапно моя тень перестала быть главным — призрачный образ повернулся, чёрные глаза сфокусировались, найдя меня.
Святое дерьмо. Она в сознании.
— Это была моя вина, — прошептала женщина, и меня пробрала дрожь.
Эти четыре слова будто пульсировали по мне, делая её одновременно более плотной — и более прозрачной.
Но она говорила со мной, и я не могла просто смотреть. Холод скрутил живот. Я облизнула губы.
— В чём была твоя вина?
Женщина зарыдала — крупные слёзы падали ей на колени, смачивая ковёр под ними.
— Я не успела отойти, — почти простонала она. — Я заслужила, чтобы меня били.
— Никто не заслуживает, чтобы его били, — сказала я.
Женщина обмякла, её причёска распалась, и в углы комнаты, туда, где ещё держался свет, потекли отблески чёрного.
— Заслуживает, — сказала она, и вдруг закричала, съёживаясь.
Резкий звук пронзил меня, и я в ужасе смотрела, как серебристая кровь начала сочиться из её головы и плеч. Разрыв прошёл по спине, бледная кожа вспухла волдырями и рваными краями.
— Боже мой…
— Прости! — закричала она, отступая к стене, которой больше не существовало. — Пожалуйста!
Она снова закричала — звук, рождённый страхом, ударил в самую глубину души, когда она попыталась укрыться, дёрнувшись вверх от удара, которого я не видела.
Женщина зависла в воздухе, дрожа, борясь. Её платье стало грязным, волосы растрепались.
— Пожалуйста, нет, пожалуйста! — выла она, её перепуганные глаза нашли мои.
И вдруг она рухнула в смятую кучу, платье разорвано на плечах, одна туфля потеряна.
— Я не могла дышать, — всхлипывала она, будто исповедуясь мне. — Я заслужила побои. Не надо было кусать его, но я так испугалась. Он делал мне больно.
Потом она подняла голову — и её страх перевернул мне желудок.
— Нет. Нет! Пожалуйста, нет!
Она снова закрылась руками, и новые отметины проступили на коже — каждая сопровождалась криком боли. Постепенно она замерла, её тихие звуки страдания стали ещё мучительнее.
— А потом он запер меня под полом, — сказала она, волосы падали на лицо, пока она сжималась в комок. — Он не выпускал меня. Я обещала, что не расскажу, но он оставил меня там. Я сказала, что скажу мужу, будто упала с лестницы, а он назвал меня шлюхой!
Последнее слово она выдохнула так, будто в нём заключался весь приговор.
Меня замутило, я осторожно приблизилась, опускаясь на колени на грязный ковёр.
— Мне так жаль, — сказала я.
И тут побледнела: её кожа стала искристо-белой, а глаза вдруг исчезли. Она разлагалась у меня на глазах, и желудок скрутило от тяжёлого, кислого запаха гнили.
— Пришла полиция, и мой муж, — сказала она, слова давались с трудом — язык стал толстым, вялым. — Я кричала, но он меня не слышал.
Плечи поникли, она спрятала изуродованное лицо в ладонях и заплакала.
Он не слышал её, потому что она была мертва.
— Как тебя зовут? — спросила я, и её контур стал чётче.
— Айрин. — Её глаза снова обрели форму, платье стянулось и стало целым. — Я Айрин МакНэш.
Я кивнула и осторожно приблизилась.
— Айрин, меня зовут Петра. Дверь открыта. Ты можешь уйти. Муж тебя не найдёт — тебе нужно самой найти его.
— Я не могу! — завыла она, костлявые пальцы колотили по полу, давно сгнившему. — Он запер меня здесь. Я так скучаю по своим малышам. Они такие красивые…
— Дверь открыта, Айрин, — повторила я.
Её лицо опустело, будто от потрясения.
— Найди их.
— Открыта? — прошептала она, и надежда вспыхнула так ярко, что синяки и рубцы будто стёрлись.
— Открыта. Ты можешь идти. Возьми меня за руку. Я помогу тебе пройти.
Она поднялась, встала рядом со столом, разгладила юбки, поправила волосы.
— Я не могу. Я такая грязная.
Я улыбнулась. Не зная, что почувствую, протянула к ней руку. Мы обе вздрогнули, когда наши пальцы соприкоснулись — по нам пробежала дрожь силы. Айрин уставилась на меня так, словно только сейчас по-настоящему увидела.
— Ты прекрасна, Айрин, — сказала я.
И вдруг она стала целой, исцелённой — вплоть до пропавшей туфли.
— Иди к ним.
— О… — произнесла она, наклонив голову и улыбаясь так, будто видела солнце. — О, смотри! Как красиво. О, мои малыши! Джон? Джон! — позвала она.
Я резко отдёрнула руку, словно обожглась. Холод. Она стала холодной.
Но когда я подняла взгляд от своих пальцев, её уже не было.
— Чёрт, — прошептала я, когда по спине пробежал озноб.
Там, где она сидела под столом, лежала моя лужица тени — плотная, самодовольная, почти маслянистая. В центре открылся один глаз и уставился на меня.
Меня затопило облегчение — а следом раздражение на себя за то, что я вообще испугалась, будто она могла меня бросить.
— Ты можешь оживлять резы? — сказала я.
И вздрогнула, едва сдержав вскрик, когда тень рванулась вперёд, стремительно обвилась вокруг моей ноги. Я попятилась — грудь свело холодом — и она исчезла в моём лодстоуне.
Я застыла, сердце колотилось. От кулона ко мне перешла тёплая вибрация, и я осторожно взяла его в ладонь. Камень был совершенно чёрным; слабое ледяное покалывание щипало пальцы, пока я не обернула его
