Младший сын - Илона Якимова
Я же смотрел ему прямо в лицо — не зря ведь крестили в его честь, ей-богу. Эта парочка святых людей родной фамилии взяла меня за яйца покрепче палача. Я мог бы вынести что угодно, но не лишение свободы, и дед понял это про меня сразу, а до отца так и не дошло. И да, от него действительно не сбежишь. Тюрьма-бутылка в замке Сент-Эндрюс отлично походит для покаяния в чем угодно в самые короткие сроки.
— Воля ваша, — сказал я, — но я не поеду на север, милорд приор. Должен же кто-то обрушить то, что давно прогнило…
Однако ожидаемого взрыва не последовало.
— Болван, прости, Господи, — вздохнул дед, — и Адам был ровно такой же. Дурная кровь, буйство Гордонов, благоглупость Стюартов… Так, значит, келья у августинцев Сент-Эндрюса. Хотя, постой… Ведь Кейтнесс третьего дня отплывает из Лейта на «Саламандре», куда бы ты думал, Джеймс? Направляется в Льеж, не сидится умнику дома.
И, снова оборотясь ко мне:
— А ведь хорошая мысль! Ты отправишься с милордом Кейтнессом через Канал, я же дам тебе письмо к моему доброму другу, архиепископу Парижскому. Сорбонна, примат разума над плотью — это поможет тебе, укротит в тебе зверя. То, что надо твоему беспокойному уму. Молитва и святая Схоластика выбьют дурь из кого угодно. Говорил же я покойному Патрику, учить надо эту бестолочь, учить, а не лупить! Да куда там… — и приор только махнул рукой.
Разговор был окончен, дед встал и, не дожидаясь ни согласия, ни ответа, двинулся к дверям. Уитсом тоже поднялся, похлопал по плечу, проходя мимо, сострадательно шепнул:
— Ее утопили два дня назад по приговору церковного суда Джедбурга.
Оба они вышли из кабинета покойного графа, а я все еще не мог пошевелиться, оледенело глядя в резную стенную панель перед собой. Все, к чему бы ты ни прикоснулся неблагословенной рукой, обратится в прах — пророчество мертвой Элис сбылось. Спешить больше некуда. Эта несчастная убита мною, моим отречением от нее во имя любви. Что есть моего в целой в Шотландии? Могильная плита брата в церкви Хаддингтона и любимая женщина замужем за другим. Оскверненная грехом отца Джейми оболганная юность и призрак Нессы. Более — ничего.
Я не верю в ад. Я верю, что те, кто меня любил, соберутся вновь с обратной стороны Луны, когда Господь прервет нить моего дыхания. Будут ли среди них те, кого любил я? Это вскоре станет известно.
Ярчайший летний день в гудении шмелей, трелях птиц, день, истекающий солнцем, словно благословением жизни, вторгался в окно — и в нем не было ничего моего, кроме смерти. Я опустился на колени. Что же мне еще оставалось?
Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.
93
Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», начало ноября 1524
Я поднялся с колен не то, чтобы просветленным или успокоенным. Нынче мысль, укрощенная годами духовной практики, сбивалась с лада, как с непокорной лютневой струны — пальцы неумелого музыканта. Брат Иона стремился ко мне от входа в храм, ступни его в кожаных туфлях скользили по плитам пола:
— Милорд Джон! К вам гонец из Хейлса…
Гонец из Хейлса? Что бы там могло случиться? Я ведь похоронил остатки чувства, связанного с тем местом, глубоко в сердце своем и никак не собирался ничего воскрешать. Я не ждал новостей. Оказалось, и правда похороны. Умер мой крестный, старый Джон, приор Сент-Эндрюса, непосредственный ментор и опекун племянника, третьего графа Босуэлла. Мать требовала явиться на семейный совет, хотя я и не мог взять в толк, какого дьявола⁈ Что есть такого, чего они не могли бы решить без меня — касательно мальчишки? Я стоял в монастырском дворе, едва сойдя со ступеней храма, смотрел невидящими глазами сквозь письмо, скомканное в руке. Не понимал. Не хотел возвращаться в прошлое. Первый снег медленно спускался с небес, осенял мою голову.
Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.
Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.
«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?
Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.
Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом — его бессмертные дети. Я вырос — не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.
За те годы я понял одно. Не люби — и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку — скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано — взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.
Джон Хепберн,
