Коляска - Джо Хилл
Он свистнул, одну чистую ноту. Оно повернуло голову, ища его, и он увидел, что его рот был кожистой черной дырой, ртом непристойного старого человека. Ребенок уставился на него, челюсти разинуты, и что-то выпало из его рта и заизвивалось на полу. Гусеница непарного шелкопряда, толстая и щетинистая проволочными черными волосками. Он подумал, что это вообще не младенец, а только что-то, носящее идею младенца, и носящее ее плохо. Низкий, дребезжащий, стучащий звук начал исходить из его горла, звук на полпути между кошачьим мурлыканьем и лязгом изношенного коленвала, стучащего на холостых оборотах.
— Ладно, ты, маленький ублюдок, — сказал Уилли. Он должен был бы задыхаться от страха, но в тот момент его страх покинул его в одном выдохе. Он не мог быть отцом. Но он все еще мог быть мужем и не дать ему подняться наверх. — Иди к папе.
Когда оно снова двинулось, оно не поползло, тяжело и неуклюже, как младенец. Оно ринулось, как бешеная собака, спущенная с цепи. Дребезжащий, грохочущий звук в его горле стал ближе к задыхающемуся рычанию, и это тоже было похоже на бешеную собаку. Уилли набрал полную грудь воздуха, чтобы закричать, чтобы крикнуть Марианне бежать, когда его заткнуло от вони. Его обоняние наконец вернулось к нему полной силой.
Младенец смердел плесенью и старой кровью. Он пах местом бойни. Чем это, как выяснилось, и оказалось.
четырнадцать
Он не знал, что было внутри этого детского костюма, только что когда оно ударило его, оно выбило ему левую ногу в колене, раздробив коленную чашечку так, что та сложилась назад с хлопком, как лопнувшая лампочка. Уилли рухнул, словно под ним открылся люк. Он слышал, что нет ничего болезненнее раздробленной коленной чашечки, но это не причиняло ему боль больше, чем если бы его сбила проезжающая машина. Шок был слишком велик для боли — даже когда младенец положил обе пухлые ручонки на него и вонзил зубы в его плоть. Он вскормил его своей яростью, но теперь, когда оно выросло, он полагал, ему нужно что-то более существенное. Он не пытался сбросить его с себя, казалось, не мог поднять руки. Смертельные травмы были мощным наркотиком.
Его голова откинулась, и он увидел, что за ними наблюдают. Пожилая пара, которую он видел в тот первый день, когда приехал в Хобомек, была там — старик в своем сюртуке, безликая старуха в льняном чепце. Они привели компанию. Высокий, долговязый мужчина в зеленом одеянии стоял в большой маске из коры и корней. Женщины Брайана Гудкайнда — жена, сестра, дочери и внучки — рассыпались позади этого идущего дерева, в чепцах и новых, сшитых вручную платьях с цветочным узором. На них были ожерелья из полевых цветов. Девушка, которая пыталась предупредить Уилли о коляске, смотрела на него теперь влажными, обиженными глазами. Уилли совсем не удивился, когда высокий мужчина поднял свою маску из коры, показав самого Гудкайнда. Гудкайнд нежно сиял на него, словно Уилли разгадал сложную загадку. Кровь капала с пальцев левой руки лавочника.
Зрители терпеливо ждали, пока ребенок объедался, зарываясь все глубже и глубже в дыру, которую проделал в животе Уилли. Я вынашиваю , подумал он, и рассмеялся бы, если бы в его легких был воздух. Я чреват ребенком . Крепкая жена Брайана Гудкайнда стояла рядом с коляской, положив руку на ручку. Только, может, это все-таки была коляска. Выкидыш ( mis-carriage ). Хорошая шутка, Уилли, подумал Уилли.
Наконец, Гудкайнд присел на корточки и издал щелкающий звук языком, как подзывают собаку. Раздался влажный, чмокающий звук, когда младенец поднял свое лицо из месива, которым был живот Уилли. Он почувствовал далекое, нежное потягивание, когда оно вытащило своими челюстями жирную кишку, его личико все в крови. Гудкайнд снова издал щелкающий звук, и младенец слез с Уилли и весело заковылял обратно через пол, волоча за собой огромную кровавую полосу. Лавочник бережно поднял его. Его жена была наготове с пеленкой. Она ловко запеленала его и положила в коляску.
Пожилой Сажатель Греха повернулся к собравшейся позади него толпе и поднял руки над головой ладонями наружу. — Мы приветствуем этого ребенка в вере с благодарностью Господу Всевышнему — и мы всем сердцем приветствуем Брайана и его род и семью в Завете. Да будет Брайан как дерево, посаженное при потоках вод. Да не увядает лист его.
— Аллилуйя, — сказали женщины, и старейшина кивнул и повернулся к толпе. Старуха последовала за ним, ее чепец покачивался.
Жена Гудкайнда начала катить коляску. Девушки окружили ее, бормоча, толкаясь, чтобы взглянуть, пока процессия удалялась в ночь. Гудкайнд остался, его взгляд задерживался на Уилли с несомненной привязанностью.
— В этой семье одни девочки, — сказал Гудкайнд. — Я всегда хотел мальчика, Уильям. Я молился о нем, и вот видишь... иногда молитвы исполняются! Я буду молиться и за тебя, приятель. Каждый день моей жизни.
Он поднял руку в жесте прощания или, возможно, благодарственного благословения. Он вырезал неровный крест на ладони. Он не закрыл дверь, только повернулся и пошел за остальными, оставив Уилли с видом на ночь и дождь. Уилли лежал в луже собственной крови, его живот был вывернут наизнанку.
