Графиня Суровая - Галина Дмитриевна Гончарова
И рассказать кое-кому. Так, шепнуть на ушко.
Варя потирала руки.
На германские княжества и прочую Европу она не замахивалась, но если всю эту знатную плесень в Париж тянет? Им какая разница? Все равно они эти деньги на баб и карты спустят! Пусть лучше ей отдадут! Она найдет им лучшее применение!
* * *
В середине июля 1788 года состоялось сражение, которое также было важно для всей кампании. Правда, произошло оно на море.
К тому моменту русская армия встала осадой под Очаков.
Потемкин решил, что нужно медленно и терпеливо, осадить крепость и дожать защитников.
Суворову эта идея не нравилась.
— Сколько мы тут просидим? — возмущался он. — Год? Два? Надо быстро! Скорость, натиск, напор — мы бы уже через месяц взяли Очаков и пошли дальше.
— Александр, — возражал ему Николай Трегубов, — подумай сам! Сколько мы народа положим? В быстром-то твоем натиске?
— А сейчас сколько лежит⁉ Давно ли ты, Николай Яковлевич, в госпитале был? Видел, сколько народа там лежит? В каких условиях? Нюхал, как солдатские раны гниют? Фуража нет! Снабжения нет! Интендантов вешать надо, сволочей!!! Из офицеров и то каждый третий гн6илой лихорадкой болен, но их хоть лечат, а у солдат на то денег нет, и лекарств недостает!*
*- Р. Цебриков. Походный дневник. Он при Потемкине как раз переводчиком был, вот и описывал, что видел. Прим. авт.
— Так понятно же, что народишко и раниться будет, и болеть. Но поди, когда на штурм пойдем, как ты захочешь, Александр Васильевич, так у нас вдесятеро больше раненных будет⁉ А сколько из них выживет?
— Не будет так!
— Александр Васильевич, и так не будет, и этак. Все одно, Светлейший сказал — осада, вот и будем осаждать!
— Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу!
— Не заговаривайся, Александр Васильевич!
— Да чего уж заговариваться! Вся армия про то поет! А вот еще флот турецкий подойдет, то-то же будет нам жарко!
— Не подойдет!
— Так бы мы крепость взяли, и были б под ее прикрытием, а сейчас… нет, не нравится мне все это! Светлейший с его хандрой по рукам и ногам вяжет!
Николай Яковлевич только рукой махнул.
Вяжет, режет…
Не по нутру Суворову такое сидение, слишком непоседливая у него натура. По лагерю носится, словно молодой, и не скажешь, что ему уж за пятьдесят! Как награду от императрицы получил, так вообще, сияет, аж глазам смотреть больно!
Ух…
А за что получил-то?
Вот он бы, Трегубов, все сделал намного лучше! И людей бы под ядра не гнал, и орловцев бы столько не положил, и не ждал бы, пока все турки высадятся, приказа бы по ним стрелять!
Но Суворов все сделал не так! И награду получил! А за что, спрашивается!
Ухххх!
Везет же некоторым… слишком наглым!
Зато в семейной жизни у него не все ладно и гладко, хоть это радует! Сам-то Николай и помоложе, и поумнее! Он уже с Софьей де Лафон списался, услышав про Смольный. Съездит, подберет себе там подходящую девушку в жены и пусть ее обучают, как он сам скажет! Так-то!
Кстати, там же и Суворовская дочка быть должна?
Интересно, не в мать ли пошла доченька? Надо узнать?
И довольный своим «превосходством» Трегубов отстал. Меж тем, Суворов беспокоился не просто так. Капудан-паша Эски-Гасан, получив от султана хороший втык за весенний проигрыш, уже собирался под Очаков — поддержать турецкие войска с моря.
И навстречу ему шла эскадра Войновича.
* * *
— Ну, наконец-то!
Федор Ушаков смотрел на море.
Море!
Синее, безбрежное, опасное, яростное, коварное… любимое! Всегда — любимое.
Никогда не пожалеет Федор, что пошел в Морской кадетский корпус, никогда не усомнится в своем решении.
Женщины изменить могут, а море — нет. Убить может, но изменить?
В любой момент можно коснуться ладонью его синей глади, поймать губами солоноватый пенный поцелуй, и улыбнуться в ответ на крик пролетающей чайки.
Море…
Впрочем, сегодня Федору было не до любований красотами моря. Они шли к Очакову.
Наконец-то!
Войнович, его рыбу… *
*- некоторые, чисто морские термины, автор будет заменять вежливыми многоточиями. Прим. авт.
Отношения с адмиралом у Ушакова совершенно не складывались. Прирожденный моряк и придворный — где ж тут найти понимание?
Не то, чтобы серб был трусом, или от боя бегал, или моря не любил, нет. Такого в нем не было. И неглуп, и храбр, и плавает давно, но…
Сначала Марко Войнович все же был придворным, и думал, как отзовется его победа или поражение. А вот у Федора и мыслей таких не было.
Бить врага, бить везде, не сомневаясь и не раздумывая, бить так, чтобы бежал, собирая выбитые зубы сломанными пальцами, и никогда не возвращался в русские моря! Еще и внукам передавал, шепелявя — не ходи на Русь!
Потому командующий Севастопольской эскадрой и не любил молодого капитана. А за что его любить?
Полезут такие вот, молодые и наглые, а ты потом расхлебывай… отписывайся за них в Петербург, оправдывайся перед матушкой-императрицей! И так уж… сплошные неудачи у адмирала. То шторм часть эскадры уничтожил, то Светлейший им недоволен и гадости пишет… по эскадре шепотки поползли… не то обидно, что корабли погибли, а то обидно, что не в бою погибли!*
*- первый выход в море, август 1787 года, эскадра была разбита штормом, на что жаловался Потемкин Екатерине II . «Не враг, а Бог бьет», примерно так. Это уже второй выход в море — июль 1788 года. Прим. авт.
Вот и потом!
Чего они год стояли? Ладно, чуть меньше, но можно ж было выйти в море, погонять турка… Войнович не давал! Сейчас уж, когда Светлейший надавил, соизволил Марко Иванович пойти к Очакову.
Медленно двигались корабли.
Федор вглядывался в безудержную синь, и вот, на самой смычке неба и моря… парус⁈
Парус!!!
Турки!!!
Два флота встретились в дельте Днепра, неподалеку от острова Тендра.
Драка была неизбежна.
* * *
— Синьор Галеотти, к вам синьор Феш.
— Кто?
Себастьяно не сразу и имя-то вспомнил. Но… ладно! Пусть зайдет. Кажется, это брат Летиции Бонапарте? Сводный… интересно, что ему надо?
Джузеппе Феш вошел быстро, поклонился, поздоровался, как положено.
Себастьяно смотрел внимательно.
— К чему этот маскарад, святой отец?
Джузеппе был одет в светское платье, лицо скрыто шляпой, да, и даже усики приклеены, и подбородок подчернен.
— Синьор Галеотти,
