Восхождение Морна. Том 4 - Сергей Леонидович Орлов
— Ты закончил?
— Почти! — Данила поднял палец. — Осталась самая важная часть. Видишь ли, Ярцева, я тут прикинул, и получается занятная вещь. Всего за неделю ты умудрилась натравить на Морна своего бритоголового барана, нанять двух ходоков, которые зарабатывают на жизнь тем, что убивают вещи страшнее тебя, хотя тут, конечно, вопрос спорный, и организовать поединок, на который сбежался весь город. И всё это потому, что мужчина посмел на тебя не посмотреть. Не оскорбил, не ударил, не плюнул в лицо — просто прошёл мимо. Злата, тебе не кажется, что это немного, совсем чуть-чуть, ну самую капельку… безумие?
Злата посмотрела на него с презрением, в котором при большом воображении можно было разглядеть что-то похожее на усталость.
— Безумие — это так долго терпеть твоё присутствие. А теперь ты закончил?
— Вот теперь да. Хотя нет, вру. Передай своему быку, что если он покалечит Морна, я лично найду способ сделать его жизнь настолько невыносимой, что он будет вспоминать общение с тобой как лучшие дни своей молодости. А это, Злата, как ты понимаешь, очень низкая планка.
Данила обернулся на мои шаги.
— Тренер, — он кивнул и чуть понизил голос. — Не обращайте внимания, это у нас с Ярцевой такой утренний ритуал. Вроде зарядки, только вместо приседаний — взаимные оскорбления. Очень бодрит, рекомендую.
— Данила.
— Да?
— Спасибо.
Парень усмехнулся и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким и коротким.
— Удачи, тренер. Надерите им всё, что можно надрать.
Он развернулся и пошёл к главному входу, где уже гудела толпа зрителей, а я остался стоять перед Златой Ярцевой, которая разглядывала меня с выражением, от которого у нормального мужика побежали бы мурашки по всем доступным поверхностям тела.
Она улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда рады, а той, которой улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты, и это что-то тебе очень не понравится.
— Морн, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлковая удавка. — Какой приятный сюрприз. Не ожидала увидеть тебя в таком бодром настроении.
— А в каком настроении ты ожидала меня увидеть?
— Ну, — она чуть склонила голову набок, и медные пряди скользнули по плечу, — учитывая обстоятельства, я думала, ты будешь выглядеть хотя бы немного обеспокоенным. Или хотя бы немного менее самодовольным, чем обычно.
— Извини, что разочаровал.
— О, ты не разочаровал, — Злата шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов, сладковатый, тяжёлый, из тех, что стоят больше, чем иной ходок зарабатывает за месяц. — Ты меня никогда не разочаровываешь, Морн. Ты меня развлекаешь. Это разные вещи.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в зелёных глазах плескалось столько всего одновременно, что у человека без моего дара голова пошла бы кругом. Но мне не нужно было активировать способности, чтобы считать её: желание, ненависть, предвкушение и где-то совсем на дне, под всеми слоями, тщательно запрятанное и ни за что на свете не допускаемое к поверхности — любопытство. Ей было интересно, что я буду делать, и эта заинтересованность бесила её больше всего остального.
— Знаешь, Злата, мне нравится твоя честность, — сказал я. — Вернее, мне нравится то, как плохо ты её прячешь. Ты стоишь тут в своём лучшем платье, с идеальной причёской, и делаешь вид, что просто проходила мимо, а на самом деле пришла посмотреть мне в глаза перед боем. Потому что хотела убедиться, что я боюсь. А я не боюсь, и это тебя бесит.
Улыбка на её лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились зрачки.
— Ты слишком много о себе думаешь.
— Возможно. Но я хотя бы думаю. Чего не скажешь о твоём бритоголовом друге.
Злата рассмеялась, коротко и звонко, но веселья в этом смехе не было ни капли.
— Удачи на арене, Морн, — сказала она, разворачиваясь к входу. — Она тебе понадобится.
Злата развернулась и пошла к трибунам. Платье обтягивало задницу так, что трое охранников у входа синхронно забыли, зачем стоят. Походка отрепетированная, бёдра работают на публику, каждый шаг — маленький спектакль. Опасная девочка, ничего не скажешь. Вот только после знакомства с мадам Розой все эти фокусы смотрелись как детский утренник после настоящего театра.
Я проводил её взглядом и повернулся к входу для участников. За тяжёлой деревянной дверью гудела арена, пять тысяч голосов сливались в один непрерывный гул, похожий на рокот далёкого прибоя, и этот звук вибрировал в костях и поднимался по позвоночнику.
Пора.
Подготовительная комната оказалась тесной каменной клетушкой с низким потолком, двумя лавками вдоль стен и узким окном-бойницей, через которое сочился бледный утренний свет. Воняло потом и сыростью, потому что комнату явно не проветривали с прошлого поединка, а гул трибун просачивался сквозь толстые стены глухой вибрацией, от которой мелко дрожала кружка на подоконнике.
Мои друзья уже были здесь, все четверо, и каждый нервничал по-своему.
Серафима сидела на дальней лавке, прямая, со скрещёнными на груди руками, и воздух вокруг неё был на пару градусов холоднее, чем в остальной комнате. Мантию она сменила на лёгкую боевую куртку, плотную, но не сковывающую движений, и волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая заострённые уши. Боевой режим, никаких украшений, никаких лишних деталей, и фиолетовые глаза смотрели на дверь с таким выражением, будто за ней уже стояла вражеская армия и Серафима прикидывала, кого первого начать замораживать.
Сизый сидел на подоконнике, как обычно, но перья на загривке стояли дыбом, а когти то сжимались, то разжимались, оставляя на камне тонкие белые царапины. Он болтал, разумеется, потому что Сизый всегда болтал, когда нервничал, а нервничал он сейчас так, что слова сыпались из него, как горох из дырявого мешка.
— … и я ему говорю, братан, ты хоть представляешь, кто я такой? Я боевая химера! Уникальная порода! Таких как я единицы на всю Империю! А он мне — «отойди от прилавка, птица, тут для людей». Для людей, говорит! Да я тебе сейчас покажу, кто тут птица, а кто
