Красный генерал Империи - Павел Смолин
Тут постучали. Артемий внёс поднос: чайник, чашка с блюдцем, сахар в открытой сахарнице, нарезанный лимон в маленькой плошечке, тонкие сухарики на тарелке. Расставил молча, привычными движениями, поставил чайник на специальную подставку, поклонился и вышел.
Я налил себе чая. Взял ломтик лимона, опустил в чашку. Размешал. Сел обратно в кресло.
Чай был крепкий, душистый, по-настоящему хороший. У нас на даче такого чая не водилось с восьмидесятого года, я его пил последний раз у тестя, который ещё помнил довоенный «Высоцкий». А тут — пожалуйста, в обыкновенную чашку, обыкновенным жестом денщика, как будто иначе и не бывает. Я отхлебнул, и у меня впервые за сегодняшнее утро в груди что-то отпустило. Не от чая, конечно. От того, что я уже два часа жил в этом кабинете, и пока ещё никто не догадался. Я был один. С горячим чаем, с письмом Куропаткину под прессом, с львом, который теперь смотрел на меня вполне дружелюбно. Это, мать его, можно было назвать рабочим утром.
Доктор Кречетов пришёл во втором часу, перед самым обедом.
Я ждал его — Артемий доложил, и я велел просить. Поднялся навстречу, потому что хотел посмотреть на него стоя, в полный рост, и потому что хотел увидеть, как этот человек войдёт в кабинет генерал-губернатора. Многое о человеке узнаёшь по тому, как он входит в кабинет начальства.
Кречетов вошёл просто. Без поклона, без подобострастия, без той особой канцелярской заминки на пороге, которая бывает у людей, ещё не решивших, как себя держать. Вошёл, как доктор входит к больному, у которого с собою саквояж и которому надо успеть ещё к двоим до вечера. Спокойно, по делу, с лёгким, чуть рассеянным выражением лица.
Лет ему было под пятьдесят. Высокий, худой, узкоплечий, в потёртом сюртуке тёмно-серого сукна. Лицо длинное, с впалыми щеками, борода — тёмная, с густой проседью, аккуратно подстриженная. Глаза за очками в простой стальной оправе серые, очень внимательные, без любопытства, без оценки. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который за двадцать лет каторжного фельдшерства повидал всё и больше уже ничему не удивляется. Это был, я понял, серьёзный человек.
— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Дмитрий Львович. Прошу вас, садитесь. Извините, что побеспокоил вас в рабочее время.
— Ничего. Я как раз свободен. Что у вас?
Никаких «соблаговолите», никаких «как изволите себя чувствовать». Прямо к делу. Я сел напротив.
— У меня, Дмитрий Львович, неудачный последний месяц. По утрам путаюсь в бумагах. Дважды забыл лица людей, с которыми обедал на прошлой неделе. Вчера к вечеру — головокружение, к ночи — что-то вроде обморока, я очнулся в кресле под утро. Я сам себе не нравлюсь. Аркадий Васильевич, мой правитель канцелярии, говорит, что я переутомлён. Я склонен ему верить. Но я хотел бы, чтобы и вы взглянули.
Кречетов слушал молча. Когда я закончил, он встал, подошёл, попросил меня закатать рукав. Достал из саквояжа какую-то трубку — стетоскоп образца, я думаю, восьмидесятых годов, медный, с одной воронкой, — приложил к моей груди в нескольких местах. Послушал. Снял, посмотрел в окно, послушал ещё раз. Потом измерил пульс, держа меня за руку с тем профессиональным безразличием, которое у хороших врачей бывает признаком высочайшей внимательности. Потом взял мою ладонь, развернул ладонью вверх, посмотрел на цвет ногтей. Отпустил. Посмотрел в глаза — близко, без стеснения, как смотрят в зрачок, проверяя реакцию на свет. Заглянул под нижнее веко. Спросил:
— Язык покажите.
Я показал.
— Хорошо. Спасибо, ваше высокопревосходительство.
Он сел обратно на стул, сложил руки на коленях. Помолчал.
— Что вы мне скажете, Дмитрий Львович?
— Скажу, ваше высокопревосходительство, что Аркадий Васильевич ваш — наблюдатель не хуже доктора. У вас всё, что бывает при сильном нервном переутомлении: пульс ровный, но уставший; синева под глазами; лёгкий тремор пальцев левой руки, его и сами, я думаю, замечали; перебои в дыхании, когда задумываетесь. Сердце — простите за прямоту — для ваших лет хорошее, лучше, чем у иных полковников. Лёгкие чистые. Печень не нащупывается, что в наших местах редкость. Я бы сказал — здоровый человек на пределе.
— На пределе?
— На пределе, ваше высокопревосходительство. У человека есть запас, и человек его расходует. Кто-то сразу, кто-то постепенно. Вы расходуете постепенно, но безостановочно. Год, я думаю, а то и больше. И вот теперь, как у всякого хорошего хозяйства, у вас в подвалах пусто. Если будете брать ещё — возьмёте уже из себя, а это, простите, ставка, на которую я бы не играл.
Я слушал и думал: вот, голубчик, угадал. Никакого попаданца он во мне не видит. Видит начальника, который надорвался. Хорошо. Это и нужно — потому что любые странности он спишет туда же, куда списал тремор.
— И что вы мне посоветуете, Дмитрий Львович?
— Посоветую банально. Сон по семь часов, без исключений. Ходьбу пешком — час в день, любой ценой, хоть по кабинету туда-сюда, если нет иного. Воды вместо чая — два стакана к каждому стакану крепкого чая. Алкоголь не рекомендую вовсе на ближайшие два месяца. Если есть возможность — недельный отъезд из Хабаровска. Не на воды, ни Боже мой, — куда-нибудь, где вас не сыщет адъютант. Даже на Шмаковку, хоть к монахам.
— Шмаковка?
Я переспросил наугад — слово было где-то на краю общей головы, но я не успевал за ним.
Кречетов поднял брови чуть выше.
— Шмаковский монастырь, ваше высокопревосходительство. С минеральными источниками. Тот самый, что вы изволили в прошлом году благословить и куда же изволили посылать казённого инженера для обследования вод. Я вам тогда писал по этому поводу записку.
Я внутренне выматерился так, что Артемий за стеной, наверное, перекрестился бы, услышь он. Внешне — кивнул и сделал виноватое лицо.
— Простите, Дмитрий Львович. Ну вот, в точку про подвалы.
— Ничего, бывает. Я к тому, что Шмаковка — это вам уже знакомое и удобное место. Туда я бы и посоветовал. После Китайской истории, когда вы развяжетесь.
Тут он неожиданно улыбнулся — короткой, скупой, деловой улыбкой, и улыбка у него вышла молодая, не такая, как лицо.
— Вы
