Красный генерал Империи - Павел Смолин
— И ещё, ваше высокопревосходительство. С тех пор, как сюда пошли слухи о Пекине, у Константина Николаевича изменился настрой по китайцам.
— Изменился?
— Не слишком, ваше высокопревосходительство. Но он у себя за обедом вчера сказал — я там был — что «положение требует решительных мер». Он ничего конкретного не предлагал, просто такая фраза бросилась.
— Спасибо, Михаил Иванович. Запомнил.
Грибский встретил меня у себя в доме — в полной парадной форме, в белых перчатках, с шашкой при бедре. Он, видно, ждал меня и считал, что моё появление — это серьёзное событие, на которое надо одеться.
Я был — в обыкновенном дорожном кителе, без шпаги. Это, я знал, было — небольшое моё преимущество. Я этим показывал, что я приехал работать, а не торжественно.
— Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Константин Николаевич. Спасибо, что встречаете. Простите, если потревожил Ваш ужин.
— Ничего, я ужинал час назад. Мария Аркадьевна готова накрыть Вам холодное.
— Не надо, благодарю Вас. У меня к Вам сразу рабочий разговор. Можно к Вам в кабинет?
— Можно, ваше высокопревосходительство.
Мы прошли в его кабинет — тот самый, в котором я был три недели назад. Селись напротив. Зарубина я попросил остаться в гостиной.
— Константин Николаевич. У меня к Вам — один разговор. Сразу к делу. По телеграмме Куропаткина у нас по округу — повышенная боевая готовность. Вам это я сообщаю формально, я знаю, что вы её и так получили. Я к Вам приехал — лично — по другой причине.
Грибский посмотрел на меня внимательно.
— По какой, ваше высокопревосходительство?
— По нашей с Вами договорённости от двадцатого мая. О китайском населении.
Я выдержал паузу. Грибский — не дрогнул. Сидел, смотрел на меня. На лице — обыкновенная его служебная маска.
— Я с тех пор, Константин Николаевич, постоянно об этом думал. И хочу — сейчас, на пороге событий — это с Вами обсудить ещё раз. Не для того, чтобы отменять или менять, а для того, чтобы убедиться, что мы с Вами понимаем друг друга одинаково. Можно?
— Можно.
— Тогда — позвольте, я повторюсь. Я считаю, что мирное китайское население Благовещенска — это четыре тысячи человек. Это не наши враги. Это — мирные жители города, подданные сопредельного государства, которые в нашем городе живут давно, торгуют, держат огороды, работают. Если у нас в ближайшие недели в городе случится перестрелка с того берега — а она, по моим расчётам, может случиться, — то для меня вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек становится — самым важным вопросом этой кампании. Не вопрос о победе или поражении. Не вопрос об удержании города. Вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек.
Грибский молчал. Я продолжил.
— И моя позиция тут — простая. Мы их не трогаем. Вообще. Никаких распоряжений по ним — никаких выселений, никаких облав, никаких сборов в одно место для удобства учёта, никаких казачьих патрулей по их кварталу под предлогом охраны. Никаких. Если у нас в городе будет паника, и казачьи или стрелковые части начнут проявлять самостоятельность по отношению к китайскому населению — мы их останавливаем. Лично. Я лично.
Грибский смотрел на меня. И — впервые за всю встречу — у него на лице мелькнуло что-то — не возмущение, не несогласие, а — сомнение. Реальное. Усталое.
— Ваше высокопревосходительство. Я Вашу позицию помню. Я её принял. И я её сейчас не оспариваю. Но позвольте мне сказать одно. У меня в городе — настроения. Среди казаков, среди стрелков, среди простых жителей. Все слышали про Пекин, про осаждённые посольства. У нас есть китайцы в городе — много. И в каждом из них — обыватели уже видят возможного боксёра, который ночью полезет с ножом. Это — настроение. Я с ним не борюсь — оно есть, и оно не моё. Но если — а я подчёркиваю, если — у нас в городе случится, не дай Бог, перестрелка с того берега, и в самой Благовещенской толпе пойдёт молва, что китайцы в городе — пятая колонна, — я не уверен, что смогу удержать казаков. Я их знаю двенадцать лет. Они в первом гневе — могут пойти сами. И тогда мои или Ваши приказы их не остановят. И тогда у нас будет — резня. И виноваты в ней — будем мы оба. С Вашей подписью, ваше высокопревосходительство.
Я выслушал. Он говорил — не от имени собственной готовности к резне. Он говорил — от имени человека, который видит, что его инструменты в деле могут оказаться не тем инструментом, которому он отдавал приказы. Это, по совести, было — серьёзное предупреждение, и я ему был — благодарен, что Грибский его сделал.
Он ждал моего ответа.
Я подумал минуту.
— Константин Николаевич. Спасибо за прямоту. У меня к Вам встречное предложение. Если у Вас есть основания опасаться, что в случае перестрелки с того берега самостоятельность казаков может выйти за пределы Ваших и моих приказов, — давайте мы это самостоятельность лишим почвы заблаговременно.
— Каким способом, ваше высокопревосходительство?
— Способ один. Если положение в городе обострится и появится реальная вероятность перестрелки — мы китайцев из самого города вывозим. Не «выгоняем», не «выселяем». Под охраной, под нашим присмотром, с обыкновенным имуществом, — переправляем за городскую черту, в специально подготовленный лагерь, на расстоянии в две-три версты от города, на нашей территории. Там мы их размещаем, кормим, охраняем — от обывателей, от казаков, от всего возможного. Когда положение успокоится — пускаем обратно. Нанесённый им ущерб — компенсируем из казны.
Я выдержал паузу.
— Это — не выселение. Это — эвакуация. По нашей инициативе, не по их вине, для их же безопасности. И — это решение принимаем мы вместе, и под моей подписью. Я Вас от ответственности избавлю целиком. Вы только подпишете моё распоряжение об обыкновенной хозяйственной операции — переезд жителей в лагерь, охраняемый военной силой. А сама эвакуация — будет проводиться войсками под моим командованием.
Грибский молчал минуту.
— Ваше высокопревосходительство. Это — другое. Это — приемлемо.
