Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

И юнцы согласно закивали, признавая, что Питерс убедительно доказал свою правоту.

Шли годы; Питерс окончил колледж. Годы ускорили бег; в один прекрасный день он сделался штатным преподавателем колледжа Святого Хильдебранда. Он все еще не забыл ту забавную, но довольно-таки бессмысленную байку. А годы замелькали еще быстрее, промчалось еще сколько-то лет, и вот однажды он и сам стал архиректором.

Но история про дверь по-прежнему забавляла его своей бессмысленностью.

И вот в один прекрасный день его вдруг осенило. Может, конечно, эта мысль подкрадывалась к нему на протяжении многих лет, а Питерс ее просто не замечал, пока она не укрепилась в его сознании. Мысль состояла в том, что, по самым что ни на есть естественным причинам, дверные петли наверняка проржавели куда сильнее, нежели во времена его молодости. Ведь с дверью под открытым небом иначе и быть не может! Архиректор, конечно, распорядился бы, чтобы петли смазали, – да только ему не хотелось привлекать лишнего внимания к суевериям, связанным с пресловутой дверью, ведь такая нелепица не пойдет на пользу молодым умам, образование которых ему доверено.

Так что, вместо того чтобы уточнить, смазаны петли, как обычно, или нет, архиректор решил, что проще будет просто-напросто затратить чуть больше усилий, закрывая дверь. Именно так он и поступил. Порою ему хотелось, чтобы какой-нибудь молодой студент предложил помочь ему с дверью, как сам он некогда пришел на подмогу архиректору, который вот уже сорок лет как в могиле. А ведь когда-то казалось, что сорок лет – такой большой срок! Если он и закрывал дверь с некоторой натугой, так что ж? – всегда можно было сократить на несколько сотен ярдов ежедневную прогулку.

Примерно с год все шло хорошо. А на следующий год архиректор еще больше ограничил свои прогулки, по-прежнему считая, что лучше принять эти мелкие меры предосторожности, нежели отдать распоряжение смазать петли – и всколыхнуть тем самым дурацкие суеверия, связанные с железной дверью. Тем более что, как-то раз осмотрев петли, архиректор заметил явные следы того, что петли смазывали совсем недавно. Впрочем, Питерс упрямо твердил себе, что следы эти на самом-то деле ровным счетом ничего не доказывают. Ведь факт оставался фактом: дверь закрывалась еще тяжелее, нежели прежде; не в пример тяжелее, причем даже летом.

А зимой закрывать дверь стало еще труднее. Труднее! Прежде Питерс никогда не позволял себе употребить слово «трудно» по отношению к железной двери, даже в мыслях! Что трудного в том, чтобы закрыть дверь, – абсурд какой-то! Его прогулки вне колледжа, и без того недолгие, теперь сделались еще короче, так что физически Питерс за пределами колледжа почти не бывал, а в мыслях колледж Святого Хильдебранда воплощал для него весь мир, по краям обрамленный туманными сумерками, – то был город, в котором находился колледж.

Даже выходя поразмяться, архиректор не отрывался от колледжа: он касался стены правой рукой на пути оттуда или левой рукой по дороге обратно. Для архиректора покинуть колледж Святого Хильдебранда было все равно что уйти из мира; собственно, он охотнее думал о смерти, чем об отставке.

Как-то раз холодным зимним вечером он возвращался в архиректорский домик через дверь в стене. И закрыть железную дверь оказалось в самом деле трудно – немыслимо трудно! Неужто пришло наконец то время, о котором говорилось в нелепой легенде? В легенде или в суеверной выдумке? А такой ли уж нелепой? Конечно нелепой! Питерс все решил для себя еще в молодости и пересматривать свои взгляды не собирался. Более того, у него уже не осталось сил отрекаться от убеждений, которые так прочно укоренились в его сознании. Трудно закрыть дверь? Да нет, ничуточки не трудно. Что за нелепость! Конечно, он эту дверь закроет.

И он справился! Казалось, сама холодная ночь пришла на помощь железной двери, но архиректор одолел обеих – и закрыл-таки дверь. Его нашли несколько часов спустя: он лежал перед дверью мертвым.

Сенсация

В клубе, в котором состоят столь многие журналисты и где жизнь бьет ключом в тот поздний час, когда печатают газеты, обитал один старикан. С ним мало кто заговаривал: долгими ночами напролет сидел он в своем уголке, помалкивая, и с видимым удовольствием прислушивался к чужой болтовне. А не заговаривали с ним потому, что о пустяках он болтать не умел; была у него в запасе одна сногсшибательная история, но все, кроме самых молодых членов клуба, знали: историю эту из него клещами не вытянешь. Шли годы; тех, кто про историю знал, становилось все меньше; случалось, кое-кто даже пытался поделиться с ним – с ним, со стариной Госколдом! – тривиальными анекдотцами, собранными не далее как утром, чтобы расцветить страницы вечерних газет. А старик сидел себе в своем кресле и с улыбкой выслушивал всю эту ерунду. Старожилы наблюдали, как юнцы выставляют себя на посмешище, и порою кто-нибудь, сжалившись над очередным молодым ослом, говорил:

– На вашем месте я бы старине Госколду сказок рассказывать не стал.

– А почему бы и нет? – недоумевал юнец.

– Да потому, что Госколду удалось разжиться величайшей сенсацией в нашем поколении, – отвечали ему.

– Да ладно? – удивлялся юнец. – И как же так вышло?

И старожил отвечал:

– Никто из нас этого не знает. Но повторюсь: я бы старине Госколду сказок рассказывать не стал.

И вот однажды ночью, когда все сидели и болтали в длинном зале, и курили, и потягивали напитки, а старина Госколд, как обычно, слушал да помалкивал, он внезапно заговорил – и громко, отчетливо произнес:

– Не знаю, задумывался ли кто-нибудь из вас, ребята, как я разжился той новостью про Трансарену.

Понятное дело, в клубе только об этом и размышляли денно и нощно. Повисло напряженное молчание. Наконец кто-то обронил:

– Ну да, пожалуй, в ту пору я всю голову сломал, пытаясь понять, как так вышло!

– Видите ли, – продолжал старый Госколд, – я только вчера прочел, что последний из них умер – последний из тех, кто был замешан в этом деле; и я вдруг понял, что два века никому не отмерено, рано или поздно мы все там окажемся, так что, если я в ближайшее время не поделюсь с вами, эта история, чего доброго, навсегда канет в Лету.

– Да полно, да вы еще не один десяток лет проживете, – запротестовал кто-то.

– Скорее десяток-другой дней, – откликнулся Госколд. – И то не уверен. Что ж,