Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
Так Родригес и его молодая жена прибыли в лес, и всю дорогу наш молодой человек оставался молчалив и задумчив, гадая, в какой дом и навстречу какому будущему везет он Серафину; она же знала много меньше его, и ее радости ничто не омрачало.
Когда же экипаж покатился по ненаезженной дороге, которую зеленые стрелки делили лишь с оленями и редкими безрассудными путниками, колеса его стали так глубоко увязать в рыхлой песчаной почве, что эскорту лучников больше не было нужды двигаться бегом, и даже толстяк, сидевший на козлах рядом с кучером, спустился на землю и немного прошелся, по всей видимости весьма довольный возможностью размять ноги, а был это не кто иной, как Мораньо.
Серафина была восхищена лесом, однако от Родригеса его величественную красоту заслоняли многочисленные тревожные мысли, роившиеся у него в голове. Однажды он даже высунулся из кареты и спросил у одного из зеленых стрелков насчет замка, однако лучник лишь поклонился и ответил пословицей, которую было бы затруднительно успешно перевести на наш язык в отрыве от ее родной испанской почвы; смысл ее, однако, заключался в том, что день грядущий, дескать, способен прояснить многое. Тогда Родригес замолчал, ибо ему было хорошо известно, что из-за обилия в Испании подобных пословиц он вряд ли может рассчитывать на прямой ответ, а некоторое время спустя ему, должно быть, передалось доверчивое спокойствие Серафины. И вот ближе к вечеру они выехали на широкую аллею, ведущую к огромным железным воротам.
Эта аллея была Родригесу совершенно незнакома; в Тенистой Долине он не знал ни одной столь просторной дороги, однако перегородившие ее ворота он уже однажды видел. Это были те самые железные ворота, которые никуда не вели. Теперь, однако, дорога здесь не заканчивалась, а вела на другую сторону, где раскинулся обширный парк, в котором лишь местами виднелись небольшие древесные рощи. Два железных щита на воротах тоже изменились вместе со всем, что так волшебно преобразило лес, ибо их гладкие – тут не могло быть никакой ошибки – поверхности, сверкавшие бок о бок в свете костра несколько ночей назад, были теперь украшены одна – гербом Родригеса, а вторая – геральдической эмблемой семьи из долины Утренней Зари. Сквозь эти ворота свадебный кортеж и въехал в молодой парк, словно дивившийся на свои древние дубы, под которыми в неярком вечернем свете мелькали пугливые лани, ибо лучники собрали в округе и пригнали сюда целое стадо, а потом покатился мимо пруда, где с наступлением летнего тепла веками распускались в томной красе водяные лилии, но ни один сухопутный цветок еще не гляделся с берега в его темные воды, ибо только недавно этот пруд расчистили и углубили.
Далее аллея сворачивала, огибая рощу густых деревьев, и, когда карета миновала поворот, замок Родригес предстал перед ними во всей красе. Серафина радостно ахнула, а Родригес смотрел на башни, на укрытия для лучников, на надежно утопленные в камень узкие окна, на величественные зубчатые стены и не верил своим глазам. Он не верил, что перед ним и вправду его замок и что здесь наконец сбылась его мечта и закончилось долгое путешествие, и все ждал, что вот-вот проснется и окажется в каком-нибудь холодном уединенном лагере или что Эбро на далеком севере разогнет свои крутые петли и явится сюда, чтобы смыть эти стены и башни. На протяжении нескольких мгновений Родригес действительно думал, что его давняя мечта снова явилась к нему во сне, но нахмуренный замок продолжал выситься перед ним, и ни одна башенка, ни один зубец со стены не пропали и не изменились, как, бывает, меняются во сне привидевшиеся нам предметы. Между тем слуги короля Тенистой Долины уже распахнули перед ними огромные двери замка, Родригес и Серафина вошли внутрь, и все сто лучников в тот же час исчезли.
Здесь мы их и оставим, и пусть на этом закончатся наши хроники, ибо любой, кто захотел бы рассказывать о замке Родригес дальше, должен владеть одним из тех тяжеловесных перьев, что висят на стенах кабинета в жилище историка. Самые знаменательные дни в истории Испании озаряли своим светом эти зарешеченные окна-бойницы, много речей было произнесено в пиршественном зале замка Родригес и много решений принято в его внутренних покоях – решений, которые впоследствии влияли на события, поворачивая ход истории то так, то эдак, как мощные скалы заставляют сворачивать еще не слишком широкую реку, пробивающую себе путь по равнине. И точно так же, как путешественник, выйдя к излучине могучей реки, переправляется на другую сторону и идет своей дорогой, пока река продолжает течь дальше, к устью, так и я расстаюсь с радостями и печалями истории, к которой мимоходом прикоснулся на пороге замка Родригес.
Моя забота касается лишь самого Родригеса и Серафины; я просто обязан упомянуть, что они жили в этом замке долго и счастливо и что Мораньо – простая душа – тоже обрел здесь свое счастье, ибо он стал главным управляющим и мажордомом замка Родригес и по большим праздникам щеголял в таком количестве красного плиса, какое не виделось ему и в самых смелых мечтах, когда, засыпая возле затухающего лагерного костра, он воображал себе грядущее. Да и спал он теперь вовсе не на соломе, а на постели из груды волчьих шкур. Впрочем, на второй год своей вольготной и сытой, но все же несколько одинокой жизни Мораньо заскучал и вскоре женился на одной из лесных девиц – на дочери лучника, который охотился на кабанов со своим королем. И все зеленые стрелки собрались вместе и выстроили для Мораньо дом у ворот парка, откуда он с помпой выходил встречать своего господина по особым, торжественным случаям.
Мораньо, добрый и верный товарищ, шагни на мгновение
