Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени
Je-ne-sais-quoi
Однажды, прогуливаясь в пиниевой роще, которая вместе с растущими под деревьями асфоделями удивительнейшим образом врезается прямо в центр Афин и поднимается по склону горы, сверкающей своей голой вершиной на фоне синего неба, встретился я с существом, в котором, не вспомни я, что нахожусь вдали от Ирландии, опознал бы лепрекона; может, чуть побольше и получше одетого, но явно того рода-племени. К моменту нашей встречи в городе прозвучал сигнал воздушной тревоги, и у него, когда он ко мне приближался, был тот озадаченный вид, что видится порой в глазах человека, которого внезапно пробудили ото сна.
Огонек, блеснувший в его глазу, привлек мое внимание; мы разговорились. Он сказал, что живет в этой роще, и добавил:
– Вы, должно быть, никогда обо мне не слыхали. Моя мать продавала асфодели, которыми украшали храмы. Она собирала их в этой роще. О ней вы тоже наверняка никогда не слышали. Никто не удосужился записать ее историю. Да и с чего бы?
Он так робко говорил о себе и о своей матери, что я из простой вежливости решил поддержать разговор и заметил:
– Возможно, я слышал что-нибудь о вашем отце.
– О да, о моем отце вы, безусловно, слыхали, – откликнулся он. – Но это не важно, не важно.
Следует заметить, что говорил он по-гречески, но не на современном, а на древнем языке, а потом молниеносно переходил на удивительно беглый английский. Можно было бы счесть его английский родным, если бы истинного англичанина нельзя было бы тотчас опознать уж не знаю по чему – по платью, по лицу или по шляпе – еще до того, как он откроет рот.
– Мой отец появился однажды в этой роще, – продолжил он, – под личиной, которую он себе иногда выбирал. Словом, он маскировался. Но я-то вообще никто, просто живу в этой роще.
– В роще? – переспросил я. – Но ведь тут даже укрыться негде под деревцами. Слышали вой сирены? Не лучше ль приискать себе более надежное укрытие?
Каким-то нутряным чутьем я понял, что он говорит правду. Ясно было, что его мать – простая женщина, как и сам он; в то же время в его очевидном нежелании смутить меня малейшим намеком на то, что могло бы поселить во мне ощущение неполноценности, я явственно видел знак аристократизма. Он запинался, отводил глаза, наконец надолго умолк. Заговорил он вновь с виноватым видом, будто извиняясь за то, что вообще затронул эту тему:
– Конечно, моя мать была простой женщиной, проще не бывает. А я… как бы это сказать… Я бессмертен.
С этими словами он в полном смущении отпрянул в тень молодых пиний и неземной свет асфоделей.
Посейдон
Солнце уже клонилось к Пелопоннесу[37], когда я подошел к храму Посейдона. Его колонны, насквозь пропитавшиеся золотом солнечного света, теперь как будто растворялись в воздухе, превращаясь в золотой эфир. Это впечатление исчезало по мере моего приближения к храму, и, когда я оказался рядом с ним, исчезло совсем. Горы и острова, полукругом окружавшие берег, еле заметно стягивали к себе пурпурные облака, которыми окутывались на ночь.
Подходя к храму, я никого там не увидел, но, блуждая взглядом по кромке моря, заметил сидевшего в прибрежных зарослях тихого маленького старичка. Пока я не обратился к нему, он не произнес ни звука, а когда я заговорил, в ответ на всякий вопрос лишь вздыхал и повторял, что нынешние времена не то что прежние.
– А чем вы занимаетесь? – спросил я, подозревая, что он, верно, в изменившемся мире не нашел места своему ремеслу.
– Теперь ничем, – ответил он. – Я отошел от дел. Ничем нынче не занимаюсь.
Он вздохнул и умолк.
– А что же вы все-таки делали раньше? – спросил я.
– Ах, – ответил он, – ах, я сотрясал землю. Буквально сотрясал ее. И приводил в ужас людей, живших вдали от берегов.
– Приводили в ужас? – переспросил я.
– Конечно, – ответил он. – За девять миль от побережья и даже дальше. И они приносили мне жертвы в этом храме. Быков. В огромных количествах. Отличных быков, красиво истекавших кровью. И земля сотрясалась, покуда они приносили их в жертву. Такие были времена. Такие времена. Я поднимал шторма, которые сотрясали землю.
– Следовательно, вы были… – начал я.
– Разумеется, – ответил он. – И это мой храм.
– И вам более не приносят жертв? – спросил я.
– В том-то и дело, – сказал он. – В том-то и беда. Когда жертвоприношения возобновятся, я снова смогу сотрясать землю. Но люди нынче беспечны и ленивы, не то что их предки. Знаете, я ведь видывал в этом храме до пятидесяти быков за один раз.
– А почему вы теперь не сотрясаете землю? – спросил я его.
– Мало что можно сделать без бычьей крови, – ответил он. – Откуда взяться силам, ежели нет бычьей крови. Но люди, конечно, снова будут приносить мне жертвы; может, очень скоро. Но покуда они беспечны и ленивы.
– Отчего же они должны приносить вам жертвы? – спросил я.
– Это их долг, – резко ответил он.
Тогда я сделал то, что нипочем не следует делать, когда речь заходит о религии, – я попытался спорить.
– Но разве они жертвовали не затем, чтобы вы прекратили сотрясать землю? – спросил я.
– Безусловно, – ответил он.
– Тогда какой резон им вновь начать приносить жертвы, чтобы вы набрались сил и снова взялись за свое?
Мой вопрос пропал втуне. Подобные аргументы никогда не достигают цели. Он просто потерял ко мне интерес и вместе с этим растаял в воздухе; лишь смутные очертания фигуры, его лица, бороды и изодранного одеяния чуть виднелись в вечернем свете. А потом прилетела жужжащая бабочка-шмелевидка, закружила над цветком, и старый бог отодвинулся от нее.
– Что тут за суета? – сварливо произнес он. – Нельзя разве вести себя поспокойней? Я вот никогда не тороплюсь. Какая в том нужда? Никакой нужды нет.
А я подумал, что он лишь сделал вид, будто покинул меня по своей воле. На самом деле его отбросило сквознячком, потянувшим от крыльев летящей
