разве что нарочно высматриваешь магию. Минуло несколько лет, и вот они уже высятся на краю поля, и серебряный свет мерцает в их листве, зачаровывая зелень, и отвоеванная ими земля такова, какой была еще до прихода плуга. А чуть погодя, если бы вы однажды забрели в те поля, вы бы увидели, что там по-добрососедски относятся к любому дикому деревцу, а стало быть, промышленного земледелия там нет и в помине. Местные жители не то чтобы сознательно перешли на шкуры и на недубленую кожу: они просто латали старую одежду всем, что подвернется под руку, вместо того чтобы торговать с внешним миром, который так стремительно менялся с каждым годом – вдали от них. А сами уолдингцы попросту, по старинке занимались всеми потребными ремеслами и жили сельским хозяйством, хотя леса медленно подступали к деревне со всех сторон. Скажем, у самого края леса с южной стороны зеленели заросли бирючины: целыми днями напролет на них светило солнце, однако ж прежде бирючина гуще не становилась; во всяком случае, никто за ней такого не замечал. А теперь вот каждые несколько лет она разрасталась вдвое, и каждый налетевший порыв северного ветра, по-видимому, разносил ее все дальше; когда же минуло десять или двенадцать лет, пестрые цветы-рябчики обнаружили, что бирючиной зарос весь склон, где некогда одни только травы золотились в отблесках дня. Само собою, появилась и калина с похожими на букетики соцветиями и алыми ягодами, что полыхали пламенем в конце года. На равнинных полях плуг и соха пока еще противостояли подобным посягательствам, но везде, где крутой и неровный склон заливало солнце, дети дикой природы возвращались назад. Объявился даже можжевельник. Подоспел и терновник – терновнику прямо-таки не терпелось вернуть себе все то, что дикая природа утратила за последние несколько веков. Терновник захватывал очередное поле – и испещрял его одиночными кустиками, как если бы проводил беспорядочную разметку согласно какому-то сумасбродному плану; кусты тянулись все выше, и никто не чинил им вреда: в апреле их яркая, глянцевая зелень добавляла света земле, а в июне буйствовало белопенное великолепие. Весь май в кустах терновника пели-заливались соловьи – как только смолкали черные дрозды; они пели и пели в темноте, пока не разбудят кукушку. В эти поля вернулся и дикий клематис: он вился, стелился, наползал, карабкался, соединяя один куст с другим, пока не поднялись густые заросли, для человека непролазные, и бессчетная мелкая живность тихо нежилась в густой укромной тени или победоносно распевала в солнечных лучах на какой-нибудь высокой ветке. Не только в нагорные поля возвращалась дикая природа, всё дальше оттесняя человека с его свычаями и обычаями за заграждения; но даже в самой деревне яблони там и тут по краю садов отступали назад, к воспоминаниям о первозданной дикости, и с каждым годом всё больше уподоблялись кислице; а сирень и ракитник выплескивались из-за ограды, как будто и они тоже рвались на волю. Повсюду под стенами, под проволочными заборами и под изгородями дикая природа словно бы вела наступление на неуклонно убывающие бастионы человека. Стены вспучились и покосились; проволока почернела; в металлической сетке образовались дыры – и то-то порадовались им кролики! Проломы расширились, проволочные сетки во множестве рушились и шуршали среди палой листвы, стоило задеть их ногой, и комкались и сминались в руках. Одни только изгороди стояли несокрушимо; но кто знает, выступали ли они на стороне человека – или его врага?
Больше проволочных заграждений не ставили, ведь в деревне проволоки не осталось, а сообщение с окрестными городами прервалось; обрывки, застрявшие в стволах старых деревьях и намертво вросшие в кору, указывали на былые границы земельных участков. Дикий шиповник, некогда украшавший улочки Уолдинга, теперь вознесся высоко над ними, и изогнулся внутрь, и образовал арку, и сомкнулся, и осел под собственной тяжестью, и смешался с молодыми побегами, что медленно тянулись снизу вверх, пока всё это обилие шиповника не захлестнуло улочки, держа оборону противу человека. Так шиповник и клематис постепенно заполоняли Уолдинг.
Множились лисы и барсуки. Долину поначалу облюбовали «Улфордские гончие» – вскоре Уолдинг уже считался лучшими охотничьими угодьями в Восточных холмах. Но спустя год-другой охотники перестали туда ездить. Было в тамошних жителях что-то этакое, странноватое. Какой-нибудь новый член охотничьего клуба, однажды вечером ужиная в доме распорядителя и прислушиваясь к разговорам о намеченных в программе местах сбора, так же, как молодой член парламента смотрит в рот лидеру своей партии, который делится планами на ближайшую сессию, мог полюбопытствовать:
– А как насчет Уолдинга?
– Уолдинг, говорите? – переспрашивал распорядитель.
– Ну да, – кивал юнец. – Сдается мне, местечко недурное.
– Ну, тут как… – отвечал распорядитель охоты. – Не думаю, что мы туда соберемся.
Тем дело и заканчивалось. Но если молодой охотник в Улфордском графстве оказался впервые, он мог и полюбопытствовать:
– А что, лисы, значит, там не водятся?
– Да как же, лис там видимо-невидимо, – отвечал распорядитель.
Я в жизни не слыхивал, чтобы «Улфордские гончие» рассуждали на эту тему. И, даже задав вопрос в лоб, ничего толком не узнаешь. Если спросить кого-то из членов клуба напрямую: «С Уолдингом что-то не так?» – он, скорее всего, ответит: «Да вроде всё так. Просто мы туда не ездим».
Не то чтобы охотники никогда не обсуждали разные забавные курьезы; но в жителях Уолдинга ощущается что-то настолько странное, что в клубе просто побаиваются заводить о них речь – а то как бы чего не вышло. И, сдается мне, предпочитают вообще о них не задумываться.
Кроме того, нужно учесть еще и авторитет епископа – а его неизменно благое влияние так широко распространилось по всей епархии, что в какой-то степени затрагивает любую деятельность и любое времяпрепровождение в Восточных холмах. Так вот, его высокопреподобие с самого начала был категорически против того, чтобы «Улфордские гончие» травили дичь в Уолдинге, и притом что епископ пускал в ход свое влияние исподволь и ненавязчиво, оно, однако ж, оказалось не менее действенным, нежели его прямые распоряжения по вопросу о двух летних выездах «Сынов Церковного Велосоюза».
Так весь мир шел вместе с нами ко всему тому, чем мы сегодня живем, а Уолдинг словно бы свернул на свою собственную окольную тропку и уходил все дальше и дальше вспять – во времена, с которыми, как все думали, давно покончено. И чем глубже уолдингцы погружались в прошлое, тем радушнее Природа повсюду вокруг них, разрастаясь и расцветая, распевая песни и рыская в поисках добычи, приветствовала их на выбранном пути. Молодые липы вытягивались выше и зеленели ярче, нежели за то же
