Томас-Бард - Эллен Кашнер
С надорванным криком боли она выбежала вон. Я кинулся было за ней, но на пороге остановился. Будь мой голос при мне, я бы пустил его в ход, лишь бы вернуть ее, объяснить… и пропади пропадом все заклятия. Но голоса, отданного голубю, не было, и я в бессилии обрушил свою ярость на Охотника. Я не мог осыпать его бранью, которой он заслуживал, но никогда раньше мне так не хотелось его ударить — и я ударил.
Ударил кулаком в живот, и моя рука угодила в пляшущее пламя.
Охотник трескуче рассмеялся:
— Ха-ха-ха, Музыкант, как ты теперь будешь играть свою музыку? У тебя совсем не останется голоса, никакого?
Однако пламя не обжигало — как все огни в Стране эльфов. Я возненавидел Охотника еще больше: ведь менять обличье с помощью магии он умел, а сохранить молодость той девушке не пожелал. Я упорно нанес еще удар, другой рукой, надеясь, что за стеной пламени все-таки удастся добраться до самого Охотника. Но теперь огонь окружал меня со всех сторон — я каким-то образом умудрился оказаться в самой его сердцевине, хотя он по-прежнему не обжигал.
— Ищешь мое подлинное имя, Музыкант? А если я назову его тебе сейчас, как ты его произнесешь, безголосый?
Я размахивал руками, как огородное пугало на ветру, зная, что выгляжу нелепо, но надеялся, что сумею нанести урон Охотнику хотя бы силой своего гнева. Запахло горелым, но мои руки и ноги были целы и их не жгло.
— Поторгуйся со мной. Что ты отдашь за мое имя, за возможность причинить мне зло? Еще семь лет в Стране эльфов, но в услужении у меня? Семь лет рыбой в ручье, а я буду зимородком-рыболовом? Семь лет птицей в лесу, а я буду соколом? Какая участь для тебя всего хуже, Музыкант?
Не иначе, он помешался, если думает, будто я заключу с ним сделку. В сравнении с семью годами жизни ярость мимолетна.
— Отчего ты так неблагодарен. Музыкант? Это ведь я вернул тебе твои стихи, а не королева. Если бы она смогла, то съела бы тебя живьем, целиком, и даже Безымянным ничего не оставила для охоты.
Мне чудом удалось выбраться из пламени, которое было Охотником. Миг-другой оно еще полыхало, потом погасло. Охотник ушел.
Меня охватил нестерпимый озноб. Оказалось, что я наг, а пол усыпан пеплом — моя одежда сгорела. Огонь все же был настоящим, но и королева защищала меня своими чарами по-настоящему.
Несмотря на озноб, я спустился в бассейн и плавал, пока по коже не побежали мурашки.
* * *
Я проснулся поздно утром от того, что Горностая позвякивала посудой. Моя невидимка никогда не будила меня так. Но даже Горностая, по ее обычным меркам, держалась смирно.
— Ты был великолепен, Музыкант, — произнесла она, подавая мне завтрак. — Мы и не знали, что смертные умеют так играть. У королевы с Огненным это давняя распря, но, должна сказать, тебя она выбрала не зря.
Раньше, когда от меня самого зависело, говорить или нет, я молчал без труда, но теперь мучился, не в силах задать единственный вопрос, и многое бы отдал за ответ: что сталось с прислужницей-невидимкой?
— Не печалься так. — Горностая попыталась меня утешить. — Королева проиграла в той схватке совсем немного. Поверь, к концу своего срока ты получишь голос обратно, целый и невредимый. Могло ведь выйти и хуже: проиграй она голубя или тебя самого целиком. Вот тогда Охотник бы потешился всласть. Вы, люди, ведь так говорите? А королева-то не скрыла, как она к тебе привязана. Вот уж от нее не ожидаешь, верно? Хотя, может, она просто увлеклась игрой, мы так и решили.
Звучало не очень-то утешительно.
Я поймал себя на том, что играть на арфе мне сейчас не хочется. Слишком свежа была утрата голоса, чтобы слушать, как звучит другой — голос струн. Будет тебе, Томас, посмотри на себя: герой, а дуешься, как дитя малое; победил, а печалишься, будто проиграл схватку. Я вспомнил о голубе, который сейчас творит волшебство и поет моим голосом в мире смертных. Вышел в сад, к фонтану, где когда-то голубь впервые пролил кровавые слезы. Но почему кровь? Почему кровавые слезы? Какой уговор заключил дух мертвого рыцаря с королевой эльфов и почему она дала ему так много и так мало?
Время, устало подумал я, время. Охотник пришел ко мне, чтобы закончить историю. Настанет день, и я закончу песню — жаль было бы ее бросить — и возьму с собой домой. Но когда это будет? Здесь невозможно было вести отсчет по дням, по пирам или по завтракам и ужинам. Даже Ночи плясок не годились, потому что некоторые я пропустил, а другие, насколько мне было известно, праздновались чаше, чем дважды в год. Сколько мне еще служить? Отчего я не получу голос обратно, как только рыцарь обретет покой? И что такое «язык, который не умеет лгать»?
Надо было спросить, пока я еще мог. О, как много мне следовало спросить у королевы: о времени, о Стране эльфов, о моей невидимой прислуге, о себе. Но, когда я лежал в объятиях королевы в садовой беседке или слагал песни у мраморного фонтана, все это казалось таким незначительным…
Ко мне подкралась Горностая — я увидел ее отражение в фонтане.
— Тебе надо переодеться, — сказала она. — От твоих кружев остались одни клочья и пепел.
Теперь все одежды в моей гардеробной были одного цвета — чистейшего зеленого и при этом — весьма изящного и простого покроя. Я облачился в зеленое и почувствовал, будто на мне геральдические цвета какого-то знатного дома: цвета Страны эльфов. Хотел было взять с собой арфу, но Горностая покачала головой, и я понял, куда она меня поведет.
В беседке королевы не было ни души, лишь благоухали розы и жимолость. Я уселся под гроздьями цветов и вздрогнул: здесь все-таки кто-то был.
Среди цветов спала женщина с длинными каштановыми волосами, в простой одежде из зеленой холстины. Я пристально разглядывал ее. Рот у нее во сне слегка приоткрылся, она подложила кулачок под щеку, как ребенок. Морщинистое лицо было неподвижно, но грудь мерно поднималась и опускалась.
Неужели она любит меня? И Охотник прав? Я вспомнил, как она касалась меня в коридоре, как унимала мой испуг, вспомнил всю ее заботу и ненавязчивые услуги, которые принимал так небрежно, потому что не видел ни прислугу, ни
