Благословение Пана - Лорд Дансени
Глава 30
Поражение и победа
Августа подняла глаза на викария, но ему не нужна была молчаливая поддержка жены: все зависело от него самого. Если он сейчас подведет всех, если прихожане утратят веру и устремятся за языческими фантазиями, он будет все равно что пастырь, который не смог возвести заслоны на холмах, где рыщут волки. Нельзя им сбиваться с пути, этим простецам, вверенным его попечению; он их всенепременно удержит!
В церкви возникло какое-то движение; все отвернулись от проповедника; полоумный мальчишка украдкой выскользнул за двери.
Взмахнув руками, викарий снова привлек к себе все взгляды. Он подчинял себе паству одним только тоном голоса, тем звенящим отзвуком, подобным торжествующему эху, что слышится в голосах праведников, кои блаженствуют и ликуют вдали от дольнего мира и не обременены нашими заботами, а если о них и помнят, то только смутно. Всякий раз, как на него снисходило это редкое воодушевление или что бы уж это ни было, викарий сразу распознавал его и понимал, что из необъятных и таинственных сфер мысли он ныне может почерпнуть новые силы себе в помощь. Все так, как должно быть; вот он – момент истины! – величайшим напряжением воли он победит в этой борьбе или рухнет замертво, так же, как рушатся сиротливые надежды, потому что последний удар себя не оправдал и враг оказался сильнее. Так викарий говорил со своими подопечными; так упорно взывал он к ним.
Снова направил он мысли прихожан в стародавние времена; снова пробудил ото сна или отыскал и вернул на путь истинный заплутавшие воспоминания, что еще живы были в его пастве и озаряли дни, ныне не знающие иного света. Он показал людям, как все милые их сердцу мелочи определяли каждому его место в долинах Уолдинга благодаря исконной вере отцов. Ни одна лужайка, ни одна роза на стене дома в Уолдинге не дошли бы до них из прошлого сквозь года без такого проводника. Старинные обычаи пока еще не утратили власти над людьми. Викарий заклинал уолдингцев не отвращаться от этого проводника ради пагубных новшеств. И все то время, пока он их уговаривал, он скорбел про себя: вдруг из-за какого-то его промаха, из-за какого-нибудь слабого места в рассуждениях, из-за недоговоренного слова его ближние, его соседи, на которых он смотрел как на родных детей, забредут по ложному пути невесть куда и утратят надежду на спасение! Он скорбел – и люди живо ощущали его скорбь, пульсирующую в каждом слове, звенящую в каждой фразе, и его страх – как бы из-за него на односельчан не обрушилось зло. Викарий не винил их: ежели они разом отринут Благую Весть, которую он проповедовал им на протяжении стольких лет, виноват будет он один, и только он. Он осуждал их не больше, чем пастух осуждает своих овец. Он снова и снова обращался к былым временам; ведь вера и старина были для него едины, все равно что залитый мягким светом сад, надежно огражденный от всех докучных забот, коими полнятся наши дни. Ему и в голову не приходило, что из этих самых былых времен вышли и обряды Пана, и Вера: вместе нисходят они в бездну веков, точно так же, как один и тот же ветер несет и бабочку, и летящую за ней птицу. Да и прихожане об этом не задумывались, ведь их воображение не достигало глубинных истоков (если это вообще под силу человеческому воображению); в умах их шла битва просто-напросто между памятью о стародавнем Уолдинге – таком, каким рисовал его Анрел, каким знали его старожилы, – о деревне, где все свычаи и обычаи словно бы осенены благодатью, точно так же, как склоны тамошних холмов залиты потоками солнечного света, – и воспоминанием о музыке, которую все до одного слышали только что, в каких-нибудь десяти ярдах от двери. Что же одержит верх? Под стропилами крыши еще не угасли отзвуки эха той диковинной музыки – а в голосе викария оживали воспоминания о старине. К ним-то теперь и возвращались люди, ведь звучный голос викария играл на струнах их сердец, точно смычок скрипача. Прихожане внимали ему – и он рассказывал им повесть Уолдинга из жизни последнего поколения, неписаные хроники деревни, о которой не ведает наука История. Ни один ученый не смог бы проповедовать им о победоносном городе или о триумфах и просвещенности какого-нибудь достославного века так, как Анрел проповедовал этим людям о делах Уолдинга; ведь ему были ведомы все горести односельчан и многие их маленькие радости, равно как и большие торжества, когда вся деревня устраивала развеселый праздник. И надо всей этой непритязательной хроникой в его пересказе витала исконная вера, точно летние сумерки над долиной, – казалось, она проблескивает в каждом слове; казалось, отзвук этих слов растворяется в ее зареве. Теперь, когда все глаза были обращены на пастыря и слова проповеди звучали в лад с теми сокровенными думами, которые люди думают не иначе как про себя, в одиночестве, допоздна засидевшись зимою у очага, викарий снова воззвал к прихожанам, а затем постоял немного молча, всматриваясь в их лица. Кто-то потихоньку вытащил из кармана носовой платок, ослепительно-белый по контрасту с темным воскресным платьем; еще двое поступили так же. И вот трое парней, прижимая платок к лицу, словно из носу вдруг потекла кровь, вышли из церкви. Наблюдательная малышня тут же последовала их примеру. На церковных скамьях возникло какое-то движение, в полутьме блеснули белизной еще два платка, прелюдией к избитому оправданию. И тут со своего места поднялась Лили, и протиснулась вдоль скамьи мимо миссис Эйрленд, и вышла в проход. Там замерла она, по-девичьи стройная и гибкая, великолепная в своей неустрашимости, и
