Благословение Пана - Лорд Дансени
Глава 29
Битва
Настало воскресенье, и под звон колоколов викарий отправился в церковь – звон этот разносился по всей деревне и отражался от стен домов, как будто его одухотворяющая сила, изливаясь с высокой каменной башни, затопила всю долину. Так происходило каждое воскресенье с тех пор, как Анрел впервые приехал в Уолдинг, – так повелось с незапамятных времен. Бархатистые, сладкозвучные ноты словно бы сберегали в себе все самое прекрасное из наследия былых времен – подобно искристой пыли, которую Время соскоблило с золотой филиграни: она оседает на паутине в заброшенном доме и сохраняется там, когда все прочее золото сгинуло безвозвратно. Через этот старинный триумфальный напев, на который звонко отзываются даже кирпичи и черепица, не пробиться никаким звукам флейты, думал викарий; и в груди его внезапно пробудились новые надежды, подпитываемые эхом музыки. Однако ж у него все еще не было ни текста, ни убедительного довода – ни единого словечка проповеди.
Он захватил с собою наброски проповеди двух- или трехлетней давности: тогда разразилась гроза и в церковь почти никто не пришел – от силы человек пять или шесть, да и те с трудом могли расслышать слова священника в раскатах грома: Августа напомнила об этом мужу – она знала, где лежат заметки. Это была добрая, сочувственная, человечная проповедь – и сейчас, перед лицом грозящей Уолдингу беды, совершенно бесполезная; Августа и сама это знала – но знала и то, что священник все равно должен проповедовать до последнего, до самого конца, неотвратимую тень которого она ощущала, хотя знать не знала, чем именно все закончится.
И вот викарий вошел в ризницу вместе со своими заметками, снаряженный к битве ничуть не лучше, чем солдат, идущий в атаку с сачком для бабочек.
На протяжении службы настроение викария то и дело менялось: видя, что все скамьи, насколько он мог разглядеть в длинном полутемном проходе между рядами, заполнены, он то верил, что прихожане его пока держатся истинной веры; а то преисполнялся отчаяния при леденящей мысли о том, что люди сошлись сюда просто по традиции, бездумно. Ему доводилось слышать о приходах, жители которых исправно ходят в церковь, притом что вера в них давным-давно угасла и осталась только привычка.
Но когда Анрел поднялся на кафедру, и разложил перед собой свои записи, и, подняв взгляд, увидел прямо перед собою целые семьи, с которыми давно и тесно сроднился, и заметил на обращенных к нему лицах морщины, проложенные страданиями и радостями, к коим и он был некогда причастен, все прочие чувства отхлынули и осталась только жалость, да такая глубокая, что викарий понимал: стоит ему заговорить, и у него потекут слезы. Так что он стоял молча и мял в руках свои бесполезные записи. И наконец промолвил:
– О паства моя!
Еще одно краткое мгновение викарий сдерживал поток слов, что уже подступали к устам и рвались на волю под натиском этой великой жалости, как замерзшие реки наконец-то взламывают лед под теплым дыханием внезапной весны. Он должен прочесть какой-то текст… Но текста-то у него нет! Анрел по памяти процитировал часть фразы из молитвенника: «В тогдашние времена и в стародавние времена задолго до них…» И пусть этим незавершенным словам недоставало смысла, они подхватили и понесли его собственные думы вспять – словно по золотому мостику, переброшенному через бездну смутных лет к годинам покоя и мира: о них-то викарий и хотел поговорить с прихожанами. Он повел с ними речь об их собственных садах, о знакомых им улочках, об изгородях, что белым-белы в конце мая, о диком шиповнике, расцветающем в середине года, об орехах, созревающих в нагорьях, и о том нескончаемом путешествии, что совершает речушка, тихо катя свои воды через Уолдинг подобно векам, – речушка, по берегам которой седовласые фермеры все некогда сиживали с удочкой и таскали из воды гольянов. Торными путями и тропками, столь любезными поселянам, священник уверенно уводил их назад, в старые добрые времена. Что может быть лучше старых порядков? – внушал он; что лучше веры отцов и праотцев? Викарий рассказывал прихожанам, как мох точно зримое благословение затягивает могильные камни; рассказывал, где ранней весной проклевываются первые анемоны, и где пышным цветом цветут гиацинты, и где на холме когда-то давным-давно пылал костер; вот к каким доводам он прибегал, вот какие были у него исторические аллюзии. Никакие аргументы не сумели бы стронуть деревенских упрямцев с места, но эти незамысловатые воспоминания с легкостью повели их за собою и направили их мысли далеко в прошлое. Что может быть лучше тех стародавних дней? – вопрошал викарий. И не успел еще разум приступить к сравнению, как на эти слова уже отозвались все сердца людские. Викарий взывал к прихожанам безо всяких риторических красот и не прибегая к заумной учености; он простирал к ним руки и призывал держаться исконных обычаев. Простодушные поселяне притихли – вот так же безмолвствовали и те, кто ныне жил лишь в их памяти. В благоговейном молчании слышно было, как поет свою незамысловатую песенку мошкара, отблескивающая в потоках солнечного света за открытой дверью. И Августа наконец-то преисполнилась надежды.
Вот теперь самые сокровенные помыслы викария были едины с помыслами прихожан, и воспоминания их в солнечных садах давно минувших лет устремлялись туда, куда он вел. Возвращайтесь вспять сквозь годы, говорил священник, возвращайтесь сколь можно дальше в прошлое – и обретете там исконную веру, и осенит вас ее благословение. Что вас направит, что укажет вам дорогу в грядущем со всеми его пока еще неведомыми бедами и немыслимыми переменами, вопрошал священник, если отречетесь вы от путеводного света, который вел вас так долго? Не шелестели платья, не ерзали и не вздыхали дети. Но вот, сперва совсем тихо, – так ступает по лугам Весна, так трели птиц долетают издалека до слуха играющих детей, – нездешне-странная, как музыка льда, расколотого полуденным ветром, зазвучала мелодия флейты: она неспешно нарастала, перекрывая слова проповедника.
Конечно же, это Томми Даффин! – слышно было, как его подбитые гвоздями башмаки топают по квадратной красной плитке, которой вымощена дорожка через церковный двор.
Вот он заиграл громче. Первые ноты подманивали, словно поданный рукою знак или зовущий шепот. Но музыка набирала силу, словно труба победоносного полководца, что трубит у границ неведомой земли, созывая сподвижников. Еще мгновение назад вся паства была мыслями с Анрелом, и тот вел заблудших овец обратно
