Кому много дано. Книга 1 - Яна Каляева
Любопытно, конечно, зачем надо быть «в массе», что за «отрезки» и почему это капец, но, кажется, вопрос не первоочередной. Подмигиваю Степке и за три минуты решаю его вариант — благо Бледный в начале урока случайно выдал мне лишний листок. Говорю негромко:
— Это просто совсем, завтра все тебе объясню.
Пускай Степка тоже будет слегка заинтересован в том, чтобы я дожил до завтра.
Не ожидал, однако, что преступники в колонии будут так ответственно относиться к контрольной по алгебре. Не только мой серенький сосед — другие тоже сосредоточенно глядят то на доску, то на свои листки, и на лицах всех рас и расцветок проступает подлинное отчаяние. Или они тут звезд с неба не хватают, или Марь Степанна не заморачивается объяснением материала. И зачем магам алгебра, в самом-то деле?
Только ребята на последних партах, тоже плюнувшие на нумерацию, демонстративно игнорируют задание. Среди них Аглая — она увлеченно режется с соседкой в какую-то игру на листе выданной для контрольной бумаги. Кажется, упрощенная версия го, мы в школе ее называли «точки».
Судя по движению губ, Степка с кем-то разговаривает, хотя я ни черта не слышу. Наверное, у гоблинов острый слух, с такими-то ушами-локаторами. Потом поворачивается ко мне:
— Слышь, Строгач, а можешь еще четвертый варик решить? Ну, надо кое-кому… За мной малый долг будет.
Сурово тут у них — просить не принято, можно только обмениваться обязательствами. Надеюсь, нужная мне информация о банде Карлоса как раз на малый долг и потянет. Решить еще пяток школьных уравнений — не проблема, все равно до конца урока заняться нечем.
Степка складывает листок с решением в самолетик и отправляет его, как я и догадывался, большеглазой девочке, осужденной за хакерство.
После Марь Степанны в аудитории появляется всклокоченный мужичок в лоснящемся пиджаке — историк Лев Бонифатьевич. Выглядит он как джентльмен, любящий закладывать за воротник, но очень робкий.
— Сегодня пишем самостоятельную работу по Мятежу пустоцветов, — тихим голосом мямлит этот трусливый Лев, глядя куда-то под стол.
— Мы же этого не проходили! У нас каждый урок одни сплошные самостоятельные! — доносится с камчатки.
Лев умоляюще смотрит на Карлоса, тот встает, обводит аудиторию твердым взглядом.
— Учитель сказал — самостоятельная, — значит, пишем! — чеканит он. — Всем понятно?
С задних парт звучат матерки, но напрямую никто не перечит. Бледный опять раздает листки.
«Мятеж пустоцветов»! И что делать прикажете?
— Степан! Кто такие пустоцветы?
— Может, тебе таки в медпункт, Строгач? А?
— В смысле?
— «Пустоцветы» — это мы все, — шепотом поясняет гоблин. — Все, у кого вторая инициация не случилась. И если ее не будет, так ими и останемся… Пустоцветы-перестарки, во как! Но это потом, после двадцати одного… Пока еще шанс есть. Только подстава тут со вторыми инициациями, понял?
— Э… Какая подстава?
Ответить Степка не успевает.
— Тихо! — рявкает на нас Карлос. — Из-за вас всем баллы снизят — этого хотите?
Помятый Лев Бонифатьевич меньше всего похож на грозного обрушителя рейтинга — кажется, ему просто надо, чтобы мы чем-то занимались, а он дремал. Но Степка испуганно прижимает уши и начинает что-то корябать у себя на листке.
«Гасударь справидливо наказал бунтавщиков…»
Блин. Не то чтобы я боялся двойки… Но ведь это шанс больше узнать о мире Тверди! Грех его упускать.
Тяну руку.
— Лев Бонифатьевич!
— М? — пугается историк. — Чего… вам?
Не обращая внимания на грозный взгляд Карлоса, импровизирую:
— Лев Бонифатьевич! А как вы считаете, правильно говорят, что история не имеет сослагательного наклонения?
Учитель застигнут врасплох. Он-то думал, что я выйти буду проситься или типа того.
— Ну… С одной стороны, это здравое утверждение… С другой… Безусловно, история может иметь сослагательное наклонение в том смысле, что исторические события мы не просто фиксируем, но и рефлексируем… А это значит — задумываемся, отчего же случилось то или иное событие, каковы причины… А отсюда лишь шаг до мысли «а если бы этой причины не было?»
— Знаете, есть книжки такие, — вещаю я, — где герой попадает в прошлое и его меняет? Ну или в другой мир — и там другая история! Разошлась с историей нашего мира в какой-то точке!
Глаза Льва Бонифатьевича начинают блестеть. Ого, кажется, я ткнул пальцем в небо, а попал в яблочко! Есть такая литература на Тверди, и перед нами ее любитель!
— Вот какая точка в истории нашего мира кажется вам самой важной? — гну линию дальше я. — Точка, о которой можно сказать, что если бы ее не было, вся история бы иначе пошла?
Лев Бонифатьевич раздувается от важности.
— С моей точки зрения, — провозглашает он, — это история Великого Сватовства Государя Иоанна Иоанновича Грозного к арагонской принцессе Изабелле в шестнадцатом веке, после успешного завершения нашей державой Ливонской войны! Во-первых, оно способствовало сближению Государства Российского и Арагона, произошедшему в тот период. Во-вторых, Государь изучил жизнь в западных странах, и после возвращения из путешествия многое начал менять и в нашем отечестве. А что не надо менять — наоборот, и не стал! Именно в том момент возникло привычное нам деление: опричные земли, земщина, сервитуты, домены аристократии, они же юридики. Ну и в-третьих…
Историк вскакивает и начинает бегать по кабинету.
— В-третьих, ведь Государь Иоанн Иоаннович был бездетен! И кто знает, как бы сложилась судьба, — он отчего-то понижает голос, — всей династии Грозных, женись царь на ком-то другом? Не появись у Государя преемников — было бы и до Смуты недалеко! А там — как знать, чем бы все закончилось? Может, и сменой дина…
Тут Лев Бонифатьевич неожиданно захлопывает рот, откашливается, утирая слезы, а потом продолжает более спокойно:
— В общем, Изабелла подарила Государю детей, полностью унаследовавших фамильный дар Грозных. Произошло… гхм… знаковое отделение представителей царской семьи от прочих Рюриковичей — Иоанн Иоаннович взял себе отцовское прозвище, и оно стало семейной фамилией. Вот ответ на ваш вопрос, юноша!
Другие воспитанники просекли, как можно откосить от самостоятельной, и Льва Бонифатьевича начинают заваливать вопросами. Девчонки — про брак с Изабеллой, пацаны — про династию Грозных и Ливонскую войну.
Я скриплю мозгами, пытаясь все уложить.
Жених арагонской принцессы — это… Выходит, это тот самый сын Ивана Грозного с картины Репина, которого отец
