Альфонс - Дмитрий Лим

Айя молчала, глядя на меня с ненавистью.

— Что ты хочешь от меня? — прошептала она, наконец, прервав затянувшееся молчание. — Чего ты добиваешься?

— Я хочу уважения, Айя, — ответил я, немного смягчившись. — Я хочу, чтобы ты признала меня своим мужем. Я хочу, чтобы ты слушала меня и доверяла мне. Я хочу, чтобы мы были одной семьей, жили в мире и согласии. И если ты не можешь мне этого дать, то нам не по пути. Я хочу того, что ты обещала перед всеми гостями на свадьбе.

Она ничего не ответила. Тупо молчала, перерабатывая в своей башке всё свалившееся на неё. Я же пристально смотрел на жену, на её эмоции. Понимал, что может и перегнул палку, но… Но и отступать было нельзя. Я должен довести дело до конца, заставить ее признать мое превосходство просто по праву рождения: в этом мире любой мужчина стоит выше женщины, тем более — собственной жены.

Я мужчина, и если не смогу главенствовать в семье — местные будут смеяться вслед. А для выживания в этом мире мне нужна не просто их вежливость, мне требуется их уважение. Иначе все мои усилия пойдут прахом. Общественное мнение очень изменчиво, и если Айя вдруг решит, что я слаб, она снова попытается восстать. А этого я допустить не мог.

Мои слова, кажется, глубоко её ранили. Она стояла неподвижно, словно статуя, и я чувствовал, как в комнате сгущается атмосфера напряжения. С одной стороны, я испытывал какое-то болезненное удовлетворение, видя ее сломленной. Но с другой — меня мучила совесть. Я ведь не хотел причинить ей боль. Я всего лишь хотел поладить с ней.

Возможно, я и правда переборщил с давлением. Возможно, нужно было действовать мягче, постепенно приучая Айю к мысли о том, что я — глава семьи. Но времени на это не было: она успела наделать херни и если не купировать её глупость сразу, будет только хуже.

Я встал из-за стола, не сказав больше ни слова. Айя продолжала пялиться на меня, как на врага народа.

— Думай, — коротко произнес и вышел из дома, оставив ее наедине со своими мыслями.

Если честно, я надеялся, что она примет правильное решение. Потому что если она выберет путь неповиновения, последствия будут ужасны. И в первую очередь — для нее самой.

Глава 3

Перед выходом из дома я взял со стола небольшой ломоть мяса и кусок лепешки. Завис, обдумывая, не слишком ли вызывающе это будет выглядеть в глазах других рабов и соседей. Я слишком мало понимал внутренние социальные связи этого сообщества, чтобы рисковать.

Думал не долго: Харун мне очень сильно помог, так что наградить его точно стоило. Даже если окружающим мой поступок не сильно понравится — переживу. Если я собираюсь стать хозяином семьи и рабов — нужно научиться отстаивать свою точку зрения. В данном случае я решил наградить — значит так и сделаю.

Выйдя из дома, глубоко вздохнул, пытаясь унять пробравшие меня негативные эмоции, ибо разговор с Айей вымотал меня до предела. Он так и не шел у меня из памяти. Я знал, что поступил жестоко, но, к сожалению, не видел другого выхода. Ее гордыня и непокорность могли сыграть со мной злую шутку. Не знаю, во что бы превратилась моя жизнь, дай я жене продолжать доминировать, да ещё и подобным образом унижать меня публично.

У дома сидел Харун, всё так же, что-то делая со шкурой. Услышав шаги, он обернулся и тут же приложил руку к груди.

— Господин, — произнес он тихим голосом. — Все ли в порядке? У вас такой страшный вид!

Страшный? Злой что ли?

Я ничего не ответил на его вопросы. Протянул еду, коротко бросив:

— Награда.

Харун удивленно посмотрел на мясо, потом на меня. В его глазах читалось замешательство, но он принял подношение с благодарностью:

— Благодарю, господин, — сказал он, осторожно взяв в руки мясо.

Харун откусил небольшой кусочек, медленно пережевывая. На его лице отразилось блаженство. Он прикрыл глаза, словно пытаясь растянуть удовольствие. Видно было, что мясо для него — редкое лакомство. Он не спешил, смакуя каждый кусочек, и я почувствовал удовлетворение от того, что смог доставить ему такую простую радость.

Наблюдая за ним, я невольно вспомнил, когда сам впервые в этом мире съел кусок мяса. Это было… что-то восхитительное по моим меркам. Полгода давясь одной лишь кашей и вареными плодами кухру, я только мечтать мог о сочном куске стейка.

Воспоминания об этом моменте окунуло меня в пережитое. Я мысленно вернулся в тот момент, как попал сюда из Подмосковья, совершенно потерянный, не зная языка, обычаев, ничего. Меня дважды захватили неизвестные тогда дикари и определили в рабство. Возмущался я молча, давя в себе возмущение и понимая, что останусь без головы, если попробую вякнуть. Выживал… полгода, сука… как собака на привязи.

И вот, спустя время, я уже не просто раб, я сам — хозяин рабов. Судьба, конечно, штука ироничная, но что-то в этом есть сволочное.

Я очнулся от раздумий, увидев, что Харун доел мясо и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Спасибо… спасибо! — произнес он искренне, а в его глазах, были вполне обычные слёзы. — Давно я не ел ничего подобного.

Я кивнул, не желая продолжать разговор, понимая ещё кое-что: сентиментальность — непозволительная роскошь для меня. Нужно было держать дистанцию, не позволять жалости над рабом завладеть моим сердцем. Иначе я сам стану рабом своих эмоций. Харун — всего лишь инструмент, помощник, а не друг или член семьи. Я должен помнить об этом.

Мужик вытер глаза, его лицо светилось искренней благодарностью. Я же старался сохранять непроницаемое выражение. «Всего лишь — инструмент…» — твердил я себе, словно мантру. Но за маской хладнокровия пряталось смятение. Разве моя жизнь не превратилась в фарс?

Я, человек, выросший в мире, где рабство — это пережиток прошлого, теперь сам стал рабовладельцем.

Перевел взгляд на шкуру, с которой Харун возился. Зачем он вообще ее чистит? Кому она может понадобиться?

— Что ты с ней делаешь? — спросил я, стараясь придать голосу как можно больше равнодушия.

Харун немного замешкался, словно выбирая слова:

— Пытаюсь выделать,