Шрам: 28 отдел "Волчья луна" - Сим Симович
Шрам зарычал. Звук был низким, булькающим, полным нечеловеческой муки. Казалось, нейровирус окончательно парализовал его, превращая в живую статую. Лебедев уже потянулся к кобуре на поясе, чтобы поставить финальную точку, как вдруг…
Раздался смех.
Это был сухой, надтреснутый звук, переходящий в жуткий металлический клекот. Шрам медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, поднял голову. Его глаза больше не мигали — они горели ровным, яростным белым светом.
— Породил… убить… — прохрипел Шрам, и на его изуродованном лице проступила пугающая насмешка. — Старая сказка, профессор. Но вы забыли одну деталь… Я всегда был плохим сыном.
С рыком, в котором смешались боль и триумф, Шрам вскинул правую руку. Его когти, длинные и острые, как хирургические скальпели, с чавкающим звуком вонзились прямо в его собственную шею, у самого основания черепа.
Лебедев отшатнулся, его лицо побледнело.
— Что ты… Прекрати! Ты убьешь себя! — закричал он, лихорадочно нажимая кнопки на пульте дистанционного управления.
Шрам не слушал. Он действовал с хладнокровием мясника. Пальцы погрузились глубоко в плоть, разрывая стальные связки и нейронные волокна. С диким воплем он рванул руку назад.
Вместе с фонтаном серебряной плазмы и клочьями черного мяса Шрам вырвал из собственного позвоночника небольшой, мерцающий алым светом чип, оплетенный тонкими, как паутина, проводами.
Тишина, воцарившаяся в соборе, была оглушительной. Шрам тяжело дышал, глядя на окровавленный кусок технологии в своей когтистой лапе. Его шея начала затягиваться прямо на глазах, серебряная кровь шипела на камнях алтаря.
Он поднял глаза на онемевшего Лебедева и с коротким смешком раздавил чип в кулаке. Искры брызнули во все стороны.
— Так вот откуда у меня была мигрень, — произнес Шрам, выпрямляясь во весь свой чудовищный рост. — А я-то думал, это от ваших длинных речей, профессор.
Он сделал шаг вперед, и Лебедев понял, что его «поводок» превратился в пыль. Творение окончательно вышло из-под контроля, и теперь оно было очень, очень голодным.
Шрам медленно двинулся вперед, и каждый его шаг отдавался в каменных плитах собора глухим, вибрирующим ударом. Серебряная плазма, все еще сочившаяся из раны на шее, дымилась, затягивая разрыв неестественно быстро. Он возвышался над Лебедевым, как оживший кошмар, отлитый из темного металла, отбрасывая на алтарь тень, которая, казалось, поглощала сам свет голограмм.
Профессор застыл, прижавшись спиной к терминалу. В его глазах больше не было триумфа — только холодное, аналитическое любопытство исследователя, который наблюдает за взрывом собственного реактора.
Шрам остановился в полуметре. Его огромная, когтистая лапа медленно поднялась и зависла над плечом старика. Дюбуа задумчиво склонил голову набок, и белое сияние его глаз на мгновение померкло, сменившись тусклым, человеческим проблеском.
— Я вот думаю, профессор… — пророкотал Шрам, и звук его голоса заставил мелко задрожать медицинские склянки на столе. — С чего начать? Если я сломаю вам колени, вы больше никогда не сможете стоять в полный рост, изображая мессию. А если раздроблю кисти… вы больше не напишете ни строчки кода, превращающего людей в мясо.
Лебедев сглотнул, но взгляд не отвел. Он поправил очки дрожащей рукой, словно этот жест мог вернуть ему контроль над ситуацией.
— Ты слишком заигрался в бога, — продолжал Шрам, и его голос стал тише, приобретая зловещую вкрадчивость. — Ты продал нам идею величия, силы, бессмертия. Но посмотри на эту «силу». Она пахнет озоном и жженым серебром. Она стоит жизней детей в Гданьске. Она стоит того, что мой лучший друг гниет в безымянной могиле на перевале, потому что не захотел становиться такой же мразью, как я. Цена этого совершенства — полное отсутствие смысла. Ты правда думал, что пара сотен ликанов в экзоскелетах стоят того, чтобы сжечь мир?
Профессор молчал несколько секунд, глядя на когти Шрама, которые едва касались его халата. Затем он внезапно расслабился. Плечи старика опустились, а на губах появилась странная, почти извиняющаяся улыбка.
— Пьер, ты всегда был неисправимым романтиком, — негромко произнес Лебедев. — Ты говоришь о «цене», о «морали», о «боге»… Как будто я — это некий злой гений из дешевых комиксов, который сидит в пещере и мечтает о мировом господстве.
Он слегка отстранился от терминала и, к удивлению Шрама, просто пожал плечами.
— Давай будем честными. За «Объектом Зеро» стоят не мои амбиции. За ним стоят три транснациональные корпорации, два министерства обороны и пенсионные фонды половины Европы. Им нужны были гарантии выживания в мире, который разваливается на части. Им нужен был биологический актив, который не знает усталости.
Лебедев посмотрел Шраму прямо в светящиеся глаза.
— Я? Я просто наемный работник, Пьер. Высокооплачиваемый, обладающий редкими навыками, но все же — служащий. Мне дали бюджет, мне дали цели, мне предоставили «материал». Я выполнял контракт. Если бы не я, это сделал бы кто-то другой — возможно, менее аккуратно. Я хотя бы пытался придать этому хаосу некое изящество.
— Контракт? — Шрам со свистом выдохнул пар. Его пальцы на плече Лебедева сжались, и ткань халата затрещала. — Ты превратил мою жизнь в пепел ради квартального отчета?
— А ты ожидал великой битвы добра со злом? — Лебедев снова пожал плечами, и в этом жесте было столько обыденного цинизма, что Шраму на мгновение стало по-настоящему тошно. — Мир так не работает. Сила — это товар. Ты — самый дорогой экземпляр в партии. Можешь ломать мне колени, можешь вырвать мне сердце — корпорациям все равно. У них есть данные. У них есть Ахмед, который, я уверен, уже скачал достаточно, чтобы кто-то другой в Шанхае или Бостоне продолжил мой труд. Я просто поставил подпись под проектом.
Шрам смотрел на этого маленького, сухого старика и понимал, что ярость, копившаяся в нем месяцами, внезапно наткнулась на пустоту. Перед ним не было дьявола. Перед ним был бухгалтер, который считал трупы как издержки производства.
— Выходит, — прорычал Шрам, — твоя жизнь стоит не больше, чем этот чип, который я вырвал из шеи. Просто строчка в ведомости.
— Именно, — кивнул Лебедев, глядя на Шрама с почти научным интересом. — Так что решай, Пьер. Сломаешь ли ты
