Одиночка. Том 2 - Дмитрий Лим
Коля откинулся назад, пытаясь выглядеть расслабленным, но его пальцы всё равно продолжали мучить ворот рубашки, словно это был какой-то талисман от бед. Лимузин тем временем выехал на более ровную трассу, и Петрозаводск окончательно растворился в заднем стекле. Коля знал, что Савелий не просто так спрашивает — это был его фирменный приём: подсунуть удочку, а потом резко дёрнуть, проверяя, клюнет ли рыба или уплывёт в глубину.
— Да ладно вам, господин, — Коля усмехнулся шире, стараясь добавить в голос нотку беззаботности, как будто они не в криминальной империи, а на рыбалке у озера Онега. — Страх — это для тех, кто не знает, как работает машина. А я-то знаю: вы эту машину собрали из запчастей, которые другие даже не замечали. Охотники… они же как те псы из старых сказок, что рвут всех, кроме хозяина. Но вот что меня грызёт: эти парни из тюрем — они не просто уроды с магическим оружием, они с привкусом мести. Освободили их, дали волю, а если один из них вспомнит, кто его туда засадил? Нет, вы не подумайте, я не бабка, я просто… бухгалтер в душе. Считаю риски. А риски — это когда твои волки вдруг решат, что овцы вкуснее, чем цепь.
Савелий хмыкнул, его глаза блеснули в полумраке салона — не то от огорчения, не то от ленивого презрения. Коле была убойная смесь трусости и остроумия; парень был как карманный калькулятор: полезный, но иногда выдаёт ошибку, если не нажать правильную кнопку.
— Риски, говоришь? — Савелий протянул руку к мини-бару, доставая бутылку виски и два стакана — один для себя, другой для Коли, хотя знал, что тот предпочтёт воду, чтобы голова оставалась чистой. — Коля, ты как тот фокусник, что боится своего же кролика. Эти охотники — не просто мясо с зубами. Я их выбирал лично: тот, что из Архангельска, — специалист по «тихим» исчезновениям, помнишь, как он убрал целую семью конкурентов без единого выстрела? А второй, из Мурманска, — он в глотку зубами вцепится, и ещё улыбнётся. Нет, Газета, они мои, потому что знают цену свободы. А цена — моя воля. Расскажи лучше, что там с поставками? Волковские деньги уже на подходе?
Коля принял стакан, но не стал пить, аккуратно поставив его на колени, и кивнул, переключаясь в рабочий режим. Начал докладывать: деньги на Багамах, ждут вывода, поставки «товара» из Пскова идут по графику, трупы с последней зачистки уже «убраны» в асфальт на трассе, а охотники в пригороде ждут инструкций. Но в голове у него крутилась та же заноза: мальчишка, Саша Громов, наследник, чья пропажа висела дамокловым мечом над планами босса.
Лимузин наконец свернул с трассы на ухабистую дорогу, ведущую в пригород, — туда, где в заброшенных ангарах прятались эти «волки».
Савелий допил виски одним глотком, чувствуя, как жидкость обжигает горло, и уставился в окно, где мелькали силуэты сосен под серым небом. Петрозаводск был позади, но этот Саша… всё ещё дышал ему в затылок. Мальчишка был сыном покойного брата, формальным наследником имений и территорий, которые могли бы стать основой для расширения.
Без него всё рушилось.
«Плевать?» — подумал Савелий снова, но теперь мысль окрепла.
Нет, плевать нельзя. Нужно действовать чисто, как всегда. Объявить розыск: мол, пропал дорогой родственник, вся семья в отчаянии, плачем и ищем. А на деле — дождаться трёх недель, вступить в законные права, и всё. Если пацан сам объявится, натравить на него своих же волков. Просто и легко!
Северо-запад ждёт, и этот молокосос не встанет на пути.
— Коля, — Савелий повернулся к помощнику. — Готовь объявление и заявление в полицию. Саша Громов пропал. Племянник, наследник… вся семья в горе, все на ушах, мы сами ищем. Свяжись с нашими в участках — пусть разошлют ориентировки, но без лишнего шума. Понял?
* * *
Я молча смотрел на труп Баранова: его глаза, теперь пустые и стеклянные, уставились в никуда, а лицо застыло в немом крике. Навсегда.
В моей голове появилась очень навязчивая мысль:
«Я стал совсем хладнокровным… В моём прошлом мире смерть противника на дуэли вызывала во мне хотя бы тень сожаления, вспышку сомнения. А теперь? Просто факт. Ещё один, кто встал на пути и заплатил цену…»
Но, чёрт возьми, это было неизбежно. Если бы он выжил, то рано или поздно сам допёр бы, на кого я похож. Его глаза уже расширились при упоминании Саши Громова: он узнал, почувствовал. Мне нельзя оставлять свидетелей. Ладно, что сделано, то сделано.
Вокруг повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Все присутствующие — от наёмников до «огошников» и моей скромной компании — были поражены результатом.
Первой ко мне подошла Катя. Она положила руку мне на плечо — лёгкое, почти сестринское касание, но в этот момент оно показалось мне назойливым, как муха на свежем трупе.
— Жалеешь ли ты о случившемся? — спросила она тихо, заглядывая прямо в глаза, словно пытаясь разглядеть в них что-то.
Я почувствовал, как её пальцы чуть сжались, ожидая ответа, который мог бы оправдать её собственные сомнения. Но я сухо ответил:
— Нет.
Не было во мне ни тени колебания, ни намёка на сожаление. Я просто убрал её руку с плеча — движение было механическим, без злобы. Катя замерла, её рука повисла в воздухе, а потом медленно опустилась. Я не стал ничего объяснять, не стал смотреть на неё дольше необходимого. Просто повернулся и двинулся на выход. За спиной я слышал, как она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, но её слова уже не имели для меня значения. Мир сузился до следующего шага, до следующего решения.
Система тем временем уведомила меня об успешном выполнении задания, но я не стал его просматривать. Сделаю это дома, в более спокойной обстановке. А также появилось и другое уведомление: мол, двое из десяти охотников Барановых отправились на тот свет.
Осталось восемь…
У выхода стояли Ира, Витя и Люда — бледные, как полотно, в полном афиге от того, что только что произошло. Ира стояла ближе всех, её глаза, обычно такие живые и насмешливые, теперь были широко распахнуты, а губы слегка приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
Они не ожидали этого, не ожидали хладнокровной расправы над Барановым. Я увидел в их взглядах смесь страха и восхищения, но больше страха.
— Ты… ты смог! — наконец, выдохнула Ира. Её голос был хриплым, как после
