Медоед 8 - Макс Гудвин

Он подошёл к столу, положил перед собой кожаную папку, расстегнул молнию. Достал несколько листов, разложил их веером. Потом сел на стул рядом с генералом, достал чёрную ручку — и приготовился писать.

— Здравствуйте. Старший следователь Следственного управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации, майор Говорков Алексей Викторович, — представился он. — Я буду вести протокол нашей беседы.

— Собственно, сейчас главное, что нас интересует, — это крушение вертолёта с двумя сотрудниками ГРУ и вами, — произнёс генерал. — Все обстоятельства этого дела.

И тут дверь открылась снова.

В кабинет вошёл Дядя Миша. В таком же строгом костюме светлых тонов, но без галстука, с папкой под мышкой. Он не стал ждать приглашения, а просто шагнул внутрь, огляделся и с ходу произнёс:

— Здравствуйте, коллеги. Не помешаю?

Генерал поднял голову, посмотрел на него без удивления — словно догадывался, что тот придёт.

— Присаживайтесь, Александр Сергеевич, — сказал он, кивнув на свободный стул. — Мы тут все гости в этих кабинетах.

Дядя Миша сел, положил папку на стол, достал очки в металлической оправе — и надел их.

— С возвращением, — произнёс он мне.

— Спасибо, — в ответ выдал я.

Говорков откашлялся, посмотрел на меня. Его ручка замерла над листом.

— Тогда начнём, — произнёс он. — Расскажите хронологию событий с момента, когда вы сели в вертолёт в Анадыре. Когда и во сколько это было?

Я посмотрел на него. На Говоркова. На генерала. На Дядю Мишу, который сидел в стороне и молчал, сложив руки на папке.

— Я толком не помню, — сказал я. — Помню, что было утро. Часов десять, наверное. А вот какой день тогда был — не помню. Наверное, на фоне утомления от перехода… — я запнулся, провёл рукой по лицу. — Я и сегодняшний день не очень могу назвать. Всё смешалось.

— Сегодня пятница, третье октября две тысячи двадцать пятого года, — произнёс Дядя Миша. Спокойно, как само собой разумеющееся.

Я кивнул. Третье октября. Запомнить бы.

— Кто именно находился на борту Ми-8? Назовите имена, звания, должности. — продолжил старший следователь.

— Кроме меня, двое ребят из ГРУ. Капитан Поляков Борис Сергеевич. И его напарник — Кубиков Анатолий. Позывной — Кубик. Второй пилот и штурман, я так понял.

Говорков записал и продолжил.

— В какой момент вы поняли, что по вертолёту ведётся огонь?

— Я увидел трассер. Дымный хвост — снизу, из-за сопки слева по курсу. ПТУР. Я крикнул: «Ракета!». И пилоты успели среагировать, а вертушка дала вираж вправо, сбросив ловушки. Но тепловые ловушки не сработали, так как это был «Корнет», а не «Стингер».

Я замолчал. В голове снова зазвучал тот звук — металлический хруст, визг разрушаемой брони, грохот.

— Откуда, по вашему мнению, был произведён пуск? Укажите направление, расстояние, видимые ориентиры.

— Слева. С сопки по курсу нашего следования. Метров шестьсот-семьсот, не больше. Я видел вспышку — она была ниже нашей высоты. Значит, стреляли с земли. Потом, когда прибыла группа, которая это сделала, я понял, что не ошибся. Они сидели на господствующей высоте.

— Кто управлял вертолётом в момент атаки? Действия экипажа до столкновения с землёй.

— Оба управляли, это же вертолёт. Поляков сидел слева, Кубик — справа. После попадания в хвостовую балку машина потеряла управление. Поляков крикнул: «Отказ рулевого винта!» — и перешёл на авторотацию. Он пытался посадить вертолёт до момента столкновения. Кубик помогал — дублировал действия, следил за приборами.

— Простите, что такое авторотация? — спросил старший следователь. Ручка замерла в его пальцах, лицо оставалось бесстрастным, но в голосе проскользнуло любопытство — первый раз за весь допрос.

В кабинете повисла тишина. Генерал сцепил пальцы, не двигаясь. Дядя Миша снял очки, положил их на стол, потер переносицу.

— Режим, при котором несущий винт вертолёта вращается не от двигателя, а от набегающего потока воздуха, — произнёс Дядя Миша. — Когда отказывает двигатель или рулевой винт, пилот меняет угол лопастей. Винт перестаёт толкать машину вниз и начинает её тормозить, давая эффект управляемого падения.

Он помолчал, взял со стола очки, покрутил в пальцах.

— Если высота позволяет, вертолёт можно посадить почти без повреждений. Почти. Если высоты мало — падаешь свечой. У вас, как я понял, высоты было мало. Пилоты успели только перевести двигатель на холостые и задрать нос. Поэтому удар пришёлся в хвост, а не в кабину. Это и спасло Кузнецову жизнь.

— Спасибо, товарищ генерал-полковник, — поблагодарил следователь и продолжил. — Опишите момент крушения. Что вы видели, слышали, чувствовали?

— Удар. Сначала — по хвосту. Потом нас крутило, я вжал голову в плечи и сгруппировался. Слышал, как рвётся металл, как трещат сосны. А потом наступила темнота. Когда очнулся — вокруг были лишь обломки.

Я потёр висок. Голова всё ещё болела. Или это память так отзывалась.

— Как вы выбрались из разбившейся машины?

— Отстегнулся. Вылез через разорванную кабину. Левая рука не работала — вылетел сустав. Я его потом вправил.

Генерал поднял бровь, но ничего не сказал.

— Что происходило после того, как вы покинули вертолёт? — снова спросил следователь.

— Осмотрелся. Поляков был мёртв — его разорвало пополам, выбросило из кабины и ударило о дерево. Кубик сидел на своём месте, пристёгнутый, с вывернутой головой. И, видя, как к нам летит вертушка, спрятался в лесу. Чёрный такой, с красными звёздами. Ка-60, наверное. Или похожий.

— Что было дальше?

— Дальше я понял, что будет спасательная экспедиция, но в первую очередь на место падения придут те, кто это всё сделал, и поэтому собрал всё доступное мне оружие и оборудовал точку для встречи.

— Кто пришёл первым?

— Это была боевая группа из восьми человек, вооружены были российским оружием и тепловизорами, — произнёс я.

— Как вы поняли, что это те, кто сбил вертолёт, а не те, кто пришли вас спасать? — спросил старший следователь.

— Мою точку обнаружили и открыли по мне огонь, я вынужден был отступать и уничтожил командира, совершил манёвр отступление в целях сохранения личного состава, — произнёс я, улыбаясь своей шутке,