В погоне за камнем - Артём Март
Свист вдруг раздался вновь, и Клещ добавил:
— Ну вот же, опять!
— Ага… — Горохов сплюнул. — Тоже мне… Условные знаки… Это зверьё какое-то. Шакалы, птицы… Мало ли кто в ночи орёт. А ты панику развёл.
— Да я… Я не знаю… Ну кто так свистеть умеет? — принялся оправдываться Клещ. — Мне… Мне просто подозрительно стало… Ну вот я…
— Дури у тебя… полная башка… — прошипел Горохов раздражённо.
— Ну я ж хотел как лучше… А мало ли? А вдруг это были бы…
Тут Горохов, не сдерживаясь, замахнулся и дал Клещу лёгкого подзатыльника. Тот ойкнул, вздрогнул, дёрнулся.
— Да ты че, Дим⁈ — возмутился он, потирая затылок. — За что⁈
Я всё это время молчал. Смотрел в темноту, пытаясь различить источник звука. Услышав шлепок, резко обернулся.
— Горохов.
Голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно стали, чтобы Горохов замер.
— Ещё раз такое увижу, Дима, будешь у меня месяц на кухне жратву раздавать. Понял?
Наступила тишина. Горохов молчал. Я чувствовал, как он напрягся, как в нём борется желание огрызнуться и понимание, что я не шучу. Секунды тянулись медленно, как патока.
— Понял, я спрашиваю? — повторил я, чуть повышая тон. Ровно настолько, чтобы стало ясно — шутки кончились. — Вопросы есть?
Горохов дёрнул головой. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, злое. Но сдержался. Внутренняя борьба читалась в его молчании, в том, как раздражённо он засопел, не сводя с меня глаз.
Наконец он выдавил сквозь зубы:
— Понял. Вопросов нет.
Я не ответил. Отвернулся, снова уставился в темноту.
Разглядеть что-то в прицел в этих кустах было тяжело. Неудобства добавлял и очень малый угол обзора ночника. Сквозь него я видел лишь зеленоватое марево, в котором с трудом угадывались кусты, камни, корявые стволы. Я медленно водил прибором из стороны в сторону, стараясь не пропустить ни одной детали.
И вдруг кое-что увидел.
Метрах в сорока, на сухом стволе дерева, сидела птица. Крупная, расцветкой и текстурой оперения почти неотличимой от коры. Только два огромных, выпученных глаза поблескивали в окуляре, отражая слабый свет звёзд. Птица сидела неподвижно, а потом вдруг она раскрыла широкий, нелепый, какой-то лопатообразный клюв.
Раздался тот самый свист. Ритмичный, низковатый, троекратный.
Я опустил прицел. Хмыкнул.
— Клещ.
Он подполз ближе.
— На-ка, глянь.
Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.
— На десять часов, на палке сидит. Видишь?
Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.
— Твою мать… — выдохнул он сипло. — Правда птица, что ли?
— Козодой, — сказал я. — Ночная. Давно уже такой не встречал.
Клещ посмотрел на меня круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова глянул сквозь прибор, потом опять на меня.
— А я… я думал…
— Ты был бдителен. Это главное.
— Ну… Ничего ж там не было… — удивился Клещ. — Никаких душманов…
— А лучше, чтобы были? — хмыкнул я.
— Ну… Нет…
— Ну вот. — Негромким, спокойным тоном проговорил я. — В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Сегодня ты хорошо постоял на часах. Молодец.
Он сначала не поверил. Уставился на меня с недоумением, будто я говорил на незнакомом языке. Потом на лице его медленно, неловко проступила глуповатая, но довольная улыбка. Он расслабился, выдохнул, и я увидел, как ушло из него всё напряжение последнего часа.
Клещ с улыбкой глянул на Горохова. Старший сержант закатил глаза, и мне показалось, что он борется с новым, очень сильным желанием опять дать Клещу увесистый подзатыльник.
Но Горохов сдержался.
— Спасибо, товарищ прапорщик… — проговорил Клещ сконфуженно.
— Сворачиваемся, — сказал я. — Возвращаемся в лагерь.
Я поднялся. Клещ вскочил первым, обернулся на мгновение и пошёл к лагерю. Я понимал — с души у него свалился камень. Горохов поднялся следом, но я жестом остановил его.
— Подожди, Дима.
Он замер. Глянул на меня с привычной настороженностью.
Я проводил Клеща взглядом. Он был уже на полпути к лагерю. Я повернулся к Горохову. Заговорил негромко, но весомо.
— Командиру надо уметь не только кнут использовать. Кнутом солдатской преданности не добиться. Ты можешь быть сколько угодно прав, но если будешь только унижать — они будут тебя бояться, а не уважать. И в самом тяжелом бою за тобой не пойдут. Понял?
Горохов молчал долго. Сопел, переваривал. Потом буркнул что-то неразборчивое, но в этом «что-то» не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, задумчивость.
— Ладно. Пошли, сержантик, — сказал я. — Холодно тут стоять. Может, ещё поспим часик.
Мы пошли к лагерю. Впереди уже маячил силуэт добравшегося до БТР раньше нас Клеща, который, кажется, о чём-то оживлённо рассказывал проснувшимся бойцам. Я слышал обрывки фраз: «…птица, козодой, товарищ прапорщик сказал…», «…а я думал, душманы…».
Горохов шагал рядом, молчал. Но я чувствовал — он задумался. И это было хорошо.
* * *
Где-то в горах. Примерно в это же время
Отряд Мэддокса выбрался из пещеры, где случилась перестрелка на рассвете позапрошлого дня.
Шли весь день. Шли тяжело, часто останавливались. Прятались, когда где-то вдали появлялся гул советского вертолёта.
Один раз винтокрылая машина прошла прямо над ними. Мэддокс успел спрятать группу буквально в последнее мгновение. Потом видели ещё один вертолёт. Но тот шёл достаточно далеко. Где-то над вершинами гор.
Так они двигались несколько дней. Мэддокс нервничал, они запаздывали к Махди. За день им удавалось пройти едва ли пятнадцать километров по горам. Сказывались усталость, чувство постоянной опасности, а ещё ранения, что нанесли личному составу духи в той краткой, но яростной перестрелке.
Сегодня же, после непродолжительного отдыха в несколько часов, Мэддокс погнал всех в путь на ночь глядя. Но прошли и того меньше. Даже по дну ущелья идти было почти невозможно. Слишком велик риск переломать ноги.
Злой, как голодный медведь-шатун, Мэддокс всё-таки отдал приказ остановиться на ночлег.
Лейтенант Гаррет быстро нашёл укрытие — расщелину под скальным козырьком. Место тесное, каменистое, ветер задувает в щели, но сверху не видно, и это сейчас главное.
Вертолёты, казалось, без
