СМЕРШ – 1943 - Павел Барчук
— Сидорчук, арестованного сюда!
Не прошло и пяти минут, как конвоиры ввели Лесника. Ильич скромно маячил сзади, заходить в кабинет не рвался. На нас смотрел с сочувствием.
Диверсант скакал на одной ноге, опираясь на костыль. Нога была перебинтована, штанина разрезана. При каждом прыжке он морщился от боли и всем своим видом показывал, как же ему тяжело.
При этом голова Лесника была гордо поднята, взгляд полон презрения. Оскорблённая невинность. Не меньше. МХАТ просто отдыхает.
Однако стоило сволочи увидеть меня, как его рожа в момент изменилась. Стала испуганной. Он резко крутанулся, дернулся назад, к двери. Чуть костыль не потерял. Врезался в конвоира. Замер. Медленно обернулся.
Всего доля секунды и на его лице снова появилась маска железобетонной уверенности.
— Зачем здесь этот сумасшедший? — грубо спросил он, указывая в мою сторону. — Уберите! У него же с головой не в порядке. Он контуженный!
Я проигнорировал слова Лесника. Пусть трындит. Не жалко. Вопросительно посмотрел на Назарова. Тот кивнул, разрешая действовать.
— Можете рапорт написать, товарищ майор, — мой голос звучал спокойно, — Ваше право. Но сначала ответьте на вопросы.
Я подошел вплотную. Замер на расстоянии вытянутой руки от диверсанта. Смотрел прямо в глаза.
Гнида взгляд тоже не отводил. Но еле заметно несколько раз дёрнул веком. Неудобно сволочи, некомфортно. Тошно. Ничего. Сейчас самое веселье начнётся.
— Сергей Сергеевич, — начал я вкрадчиво, даже вежливо. — Давайте еще раз пройдёмся по деталям. Чтобы устранить недоразумение. Вы утверждаете, что прибыли из Москвы?
— Утверждаю! — рявкнул он. — И в управлении это подтвердили! Долго будет продолжаться ваш цирк⁈ Признайте уже ошибку. Извинитесь! И тогда я, может быть, не дам ходу всему случившемуся.
— Ты погляди, что тварина делает? — усмехнулся Карась. — Во дает.
Я повернулся к старлею. Посмотрел на него с намеком. Мол, заткнись, дурень. Не мешай. Затем снова переключился на диверсанта.
— В часть прибыли три дня назад?
— Три! Говорил сто раз! Вам это тоже подтвердили!
— Предписание получили в Генштабе?
— Да!
— Документы в строевой отдел сдали сразу?
— Сразу!
— На довольствие встали?
— Встал! Что за странные вопросы⁈
— Аттестат на продовольствие получили? Не отвлекайтесь. Просто говорите да или нет.
— Да! Получил!
Я удовлетворённо кивнул.
В двадцать первом веке это называют «инерцией мышления» или установкой на согласие. Психология — наука точная, как баллистика. Принцип прост.
Сначала — разгон. Я задаю серию элементарных вопросов, на которые он гарантированно отвечает правду или подтверждает свою легенду. Это усыпляет бдительность, создает ритм. Мозг входит в комфортный режим подтверждения.
А потом — когнитивная перегрузка. Резко увеличиваем темп. Вопросы должны сыпаться один за одним, вбиваясь в сознание. В таком ритме мозг просто не успевает обрабатывать информацию. Он начинает отвечать на автомате, по инерции. Ложь требует времени и усилий, а правда вылетает сама. Главное — разогнать этот локомотив так, чтобы он не успел перевести стрелку, когда я подброшу на рельсы ловушку.
— Инспекцию в Золотухино начали с вокзала?
— С вокзала!
— Дежурного по станции нашли быстро?
— Быстро!
— График движения поездов проверили?
— Проверил!
— Водоснабжение осмотрели?
— Осмотрел!
— Вашу диверсионную группу забрасывали на «Юнкерсе»?
— На «Юнкерсе»…
Ответ вылетел раньше, чем сработал блок. Это была правда. Та самая, которая лежала в его «оперативной» памяти, а не в выдуманной легенде.
Лесник моментально заткнулся. Его рот остался полуоткрытым, как у выброшенной на берег рыбы. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Лоб мгновенно покрылся мелкой испариной.
— … Каким «Юнкерсом»⁈ Какая, к чёртовой матери, группа⁈— выкрикнул он. — Вы о чем, лейтенант? Вы меня запутать хотите? Я поездом ехал! Из Москвы!
В комнате повисла тишина. Мертвая, тяжелая тишина. Я обернулся, посмотрел на Назарова. Тот все понял.
Лесник сбился. Всего на долю секунды, но этого хватило. Его мозг, разогнанный подтверждением легенды, на вопрос о способе заброски начал выдавать информацию из реальной памяти, а не из выдуманной. Он почти сказал правду.
Вот только мне не понравилась одна деталь. Диверсант слишком быстро прервал свой ответ. Настолько отличный контроль? Сомневаюсь. Этот человек несколько часов назад ползал в грязи и, размазывая сопли по роже, вываливал нам все про поезд.
Откуда вдруг у него появилась такая собранность и уверенность?
— «Юнкерсом», значит, — тихо, с ледяным спокойствием произнес я, не сводя с него взгляда. — Ночью? С парашютом? Или посадочным способом на заброшенный аэродром?
— Это домыслы! — выплюнул он. — Где доказательства⁈ Ваши трюки ничего не значат! Вы мне голову задурили. Я буду жаловаться! Я дойду до товарища Берии!
Я пристально смотрел ему в глаза. Искал ответ. Эта гнида больше не боится расстрела. Он только что прокололся, а ведет себя так, словно на подходе танковая дивизия, готовая его освободить.
Думай, Волков, думай… В чем причина этой уверенности… Уверенности… Сука!
— Товарищ майор, — я резко повернулся к Назарову. — Прикажите вывести задержанного. Нет больше вопросов.
Назаров нахмурился. Он явно не понимал, почему все так внезапно закончилось. На самом важном месте. Но все же кивнул конвоирам.
— Увести. Охранять.
Как только дверь захлопнулась, я рванул к старлею.
— Карасев, вспоминай. Быстро и точно.
— Чего вспоминать-то? — удивился он.
— В госпитале, в Золотухино! Кто был рядом с Лесником? После того, как ему залатали ногу.
Карась пожал плечами.
— Да никто особо. Товарищ капитан говорил с докторицей. О тебе. Сидорчук в кабине дремал. Я у борта стоял.
— Ты отходил?
— Ни на шаг. Говорю же, стоял как вкопанный.
— Кто-нибудь подходил к машине? Разговаривал с тобой? Или с ним? Люди рядом были?
Карась нахмурился.
— Лейтенант, ты чего? Там же проходной двор. Народ постоянно туда-сюда шлёндает. Ну… Паренек один и подходил. Сержантик какой-то.
Все! Пазл сложился.
— Какой сержантик? — Котов напрягся. Он, похоже, самый первый понял, к чему я веду, — Ты почему сразу не доложил?
— Да что докладывать-то, Андрей Петрович? Обычный паренек, — махнул рукой Карась, начиная злиться из-за нашего напора. — Водила, видать. Из тех, что раненых привезли на других машинах. Молодой такой, ушастый. Гимнастерка в мазуте. Подошел, закурить попросил. Спички, говорит, отсырели.
— И? — поторопил я старлея, — Ты дал?
— Ну, дал. Жалко, что ли? Он постоял, подымил рядом со мной минут пять. Поболтали ни о чем.
— О чем «ни о чем»? Вспоминай! Дословно! — рявкнул Котов, теряя терпение.
— Да что случилось, не пойму! О погоде. Что дождь зарядил. Что грязища непролазная, колея глубокая. Что выехать тяжело.
— Он видел пленного? — спросил я.
— Видел, конечно. Лесник в кузове сидел, связанный. Вернее, полулежал. Сержант этот на борт облокотился, глянул на него. Спросил еще: «Чего это с ним? Бледный какой-то?». Я сказал, мол, все с этой гнидой хорошо.
— Он облокотился на
