Прошка-Паровоз - Денис Старый
Да, ставить себя на районе и прогибать дворовую иерархию под себя всё равно придется — это неписаный закон улицы. Но только не сейчас. Выходить к местным шакалам вот таким, уставшим, с подбитым глазом, которым я только теперь начинал что-то различать в комнате, ноющими ребрами и каждый шаг грозящей подогнуться ногой никак нельзя. Нет, ввязываться в новую мышиную возню со шпаной я был не готов.
Так что я просто завалился на жесткую деревянную лавку, которая в этом доме гордо именовалась кроватью. Мама заботливо натаскала мне свежей соломы, накрыла ее грубой дерюгой, и, на удивление, спалось мне в этот раз не так уж и скверно. По крайней мере, бока не ломило, а в нос больше не бил кислый, удушливый запах прелого сена.
Проснулся я бодрым. Разбудили меня мои женщины, которые с самого раннего утра шуршали по избе, готовясь к выходу.
— Ну ты и даешь, засоня! — фыркнула Настя, стоя перед мутным осколком зеркальца.
Она, заплетя косу, укладывала её венком, так что лоб её открылся, а на висках остались трогательные завитушки, и смотрелось это просто удивительно красиво.
А ведь она была права. Я спал на удивление хорошо, хотя сквозь вязкую пелену сна до меня доносились и истошные вопли соседских петухов, и базарная ругань баб на улице, проклинавших друг друга до седьмого колена. Но изможденный организм брал свое, и я неизменно проваливался обратно в спасительную темноту.
Одевшись во всё чистое, обув отцовские сапоги, ещё добротные, я вышел во двор умыться, ну и воды принести в дом. Настоящего мыла у нас отродясь не водилось, поэтому пришлось по старинке, как привык мой предшественник, оттирать лицо и шею щелоком из древесной золы.
Ледяная колодезная вода обожгла кожу, окончательно сбросив остатки сна. Я вдруг почувствовал мощный прилив сил. Возможно, дело было в том, что спросонья я успел перехватить увесистый шмат сала и горбушку вчерашнего каравая. А может, на меня так благодатно подействовала яркая, пронзительно-солнечная утренняя погода. Скорее всего, всё вместе.
Мы вышли со двора втроём и тут же влились в людской ручеек, неспешно текущий по пыльной улице в одну сторону — к храму. Впрочем, далеко не все шли на службу с радостными, одухотворенными лицами. Некоторым мужикам после вчерашнего было откровенно худо: они плелись, понурив головы, с серыми, отекшими лицами, будто шли не благодать стяжать, а брели в кандалах на каторжные работы.
Я даже приостановился, увидев, что среди этих несчастных был и старый мастер Матвей. В голове сверкнуло воспоминание: давеча, когда на заводе уж прозвучал сигнал к концу трудового дня, у него была отличная возможность отплатить мне за дерзость, но он повернулся и чуть ли не вприпрыжку, обгоняя всех, побежал к выходу. Неужто это в кабак, на возлияния так торопился дед?
Я едва не отстал от своих, пока размышлял, может ли это быть настоящей причиной — или всё-таки Матвей хранит в цепких заскорузлых пальцах ещё какие-то тайны.
— Поздорову ли, Анна? — как раз окликнула маму проходящая мимо дородная соседка.
Пока они степенно друг другу кивали, я нагнал маменьку и Настю.
— Спаси Христос, Агриппина Никитична, с Божьей помощью помаленьку справляемси, — привычно, с кроткой полуулыбкой ответила мама.
И такие выверенные, благостные ответы она раздавала всем встречным-поперечным. Послушать ее — так у нас в семье была тишь да гладь. Если бы не одно страшное «но».
Еще утром, пока я умывался, до меня донеслись обрывки их разговора. Мама снова вкрадчивым шепотом убеждала Настю, что «ничего особенного не станется», если та некоторое время поживет с Буримовым. Мол, у этого упыря денег куры не клюют, можно так озолотиться, что потом только и нужно, что уйти и жить припеваючи.
— Честь свою девичью всё едино где в кустах оставишь. Только ушлый хлопец подвернется. А тут на перинах, да в сытости и достатке. И кто зубоскалить станет, так те в миг угомонятся, испужаются, — нравоучала мама сестру.
У меня скулы свело от бессильной ярости, когда я об этом вспомнил. Я не понимал и отказывался даже пытаться понять ту чудовищную логику нищеты, которая толкает мать торговать собственной дочерью.
Подавив тяжелый вздох, я посмотрел на золотящиеся впереди купола. Не хочу хулить святое место, но перспектива отстоять два часа на ногах — не слишком радужна для меня сегодня. Особенно в невыносимой духоте, в плотной, потной толпе, будучи сдавленным со всех сторон чужими телами. В храме сегодня собиралось столько народа, сколько в своей прошлой жизни я видел разве что на пасхальном крестном ходе.
Два часа тянулись, как бесконечная резиновая лента молитвы, потом еще батюшка…
— В смирении и терпении есть благодать… и да воздастся за это, — вещал поп.
Всё так, вдруг подумал я, но почему смириться должен именно я — или вот Настя, а не Циммерманн и не Эраст? Если так раскинуть, я выхожу чуть ли не марксистом. Кстати… а они тут есть? Я бы пару идей, может, им подкинул… Впрочем, пусть сначала в силу войдут — может быть, теперь они и не победят? А для меня работа поинтереснее найдётся.
А то, что я могу предложить что-то этому производственному миру, так и вовсе завораживает. Ведь тут и крепления вагонов ущербные, так что на них отдельный человек в каждом поезде требуется, и ступенек откидных нет… И много чего еще.
Из церкви люди выходили чинно, словно у каждого было свое, строго отведенное место в невидимой табели о рангах. Несмотря на то, что самые статусные и богатые прихожане храма стояли ближе всего к алтарю, именно им надлежало покинуть службу первыми. А мы должны были их пропустить, и неважно, какой и до этого была толкотня.
Толпа простолюдинов услужливо сжалась, образуя живой коридор, по которому, шурша дорогими тканями, прошествовала знать. И лишь когда они скрылись на улице, наружу потянулась вереница всех иных. Мы с семьей выходили едва ли не самыми последними, что более чем красноречиво подчеркивало кто мы тут, в этом городе, есть — по крайней мере, теперь, когда не стало отца.
Когда мы, наконец, вывалились из тяжелых, обитых медью дверей заводской церкви на паперть, я первым делом жадно вдохнул воздух. Внутри стоял такой густой, удушливый смрад от сотен потных тел, перегара, дешевого
