Сухой Лиман - Павел Смолин

— На построение, — сказал Бережной, проходя мимо. — Через десять минут — политинформация.

— О! — поднял с вещмешка голову Сашка. — Мальцев интересно рассказывает.

— Хто? — не понял Калюжный.

— Политрук наш. Мальцев. Не помнишь, что ли?

— Та не видал.

А я политрука видел — издалека, пару раз.

Я сел, потёр лицо, размял затекшую от неудобной позы шею и пошел умываться.

* * *

Мальцев был худой, невысокий, лет под тридцать, с тонкими чертами лица и круглыми очками в проволочной оправе. Гимнастёрка была ему великовата. Ремень тугой, петличка выцветшая. На рукаве — звезда комиссара.

Он встал перед строем, поправил очки, посмотрел на нас. Не строго — внимательно.

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро, товарищ политрук, — неровно отозвался строй.

— Присаживайтесь, — велел он и первым опустился на траву.

Мы сели, и Мальцев ровным, хорошо поставленным голосом начал рассказывать:

— Сводки наши за последнюю неделю — в общем, тяжёлые, — сказал он. — Не буду врать, легче не стало. Под Смоленском бои упорные, наши держатся, но город частично в руках противника. Там сейчас армия Тимошенко работает. Под Ленинградом немцы вышли к Луге, фронт стабилизируется, но тяжело. На юго-западном — Киев держится, и держится крепко. Ну а что у нас здесь — вы знаете.

Он помолчал, бойцы повздыхали, закурили.

— Хорошее тоже есть, — продолжил Мальцев. — На севере финны, говорят, остановились, к Свири не идут пока. На море наши потопили на этой неделе три транспорта противника, — он немного подумал и добавил. — В Африке англичане держат итальянцев — это нам с вами далеко, но всё равно: у врага нашего фронт не один, а несколько.

Кто-то сзади меня кашлянул. Я чувствовал, что бойцы слушают по-разному. Кто-то — внимательно. Кто-то — как пейзаж за окном вагона. Гарик слушал, кивая в нужных местах. Сашка смотрел во все глаза и слушал приоткрыв рот.

— Теперь о другом, — сказал Мальцев. — Я хочу, чтоб вы поняли вот что. Война эта — не просто война. Это война за то, какой будет мир. Они идут с лозунгами «Великой Германии» и «нового порядка», а на деле — рабство для половины Европы и истребление другой половины. У них в обозах — не только солдаты. В обозах у них — гестапо, есть такое слово, запомните. Это политическая полиция. Они приходят за коммунистами, евреями, цыганами, за всеми, кто им чем-то не нравится. Они уже это делают там, где прошли. В Польше делали. В Югославии делают. У нас — будут делать, если допустим.

Голос у него стал чуть жёстче. Не громче — жёстче.

— Те румыны, против которых вы вчера вышли, и те, против которых пойдёте сегодня и завтра — они, по большей части, такие же рабочие и крестьяне, как и мы. Их вытащили из дома, дали винтовку и сказали: иди, бей русских коммунистов. Потому что сказали им так с детства, с церкви, со школы. Сказали, что русские — варвары, что русские придут и заберут у них землю и веру. И они в это верят. Половина из них. Другая половина не верит, но идёт, потому что приказ.

Как всегда. Как везде.

— Жалеть их от этого — нельзя! — политрук посуровел, поднялся на ноги и добавил металла голосу. — Кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет! — рубанул воздух рукой. — Это — наша земля! За нее проливали кровь наши отцы и деды! Наше дело — правое, враг будет разбит!

Окинув взглядом наполнившихся решимостью бойцов, политрук добавил:

— Сражаясь с румынами, венграми, предателями и немцами — помните, что наш главный враг — это капитализм! Сейчас, когда классовая борьба по всему миру…

* * *

Сидя вокруг костра с полными котелками, мы уплетали кашу.

— Половину, — без напоминаний качнул котелком Калюжный.

Тоже считал.

— Спасибо.

— Та лана. Лихо ты вчора.

— Расскажи! — попросил Сашка.

— Герой, — улыбнулся Гарик.

Владимир уважительно кивнул.

— Расскажи, — толкнул меня локтем Петро.

— Да че рассказывать, — пожал я плечами. — Минометом придавило, слышу — ближе мины ложатся. Неприятно. А там, у хода, полынь высокая. Я — туда. Думаю: если бы был румыном, поставил бы кого-то караулить.

— Поставили? — завороженно спросил Сашка.

— Двоих поставили, — кивнул я. — Но они миномета пересрались и залегли. Получается — неподчинение приказу, — посмотрел Сашке в глаза, он закусил губу и отвел взгляд.

В следующий раз гранату отдаст без раздумий.

— Дальше — пополз, — продолжил я. — Страшно — край, жопа аж чешется, прицелы румынские чувствует.

Посмеялись.

— Подполз, гранаты кинул и вниз скорее — думал, щас поймут откуда прилетело и хана, но тут вы, мужики, вверх пошли, — с улыбкой обвел бойцов взглядом. — Жопу мою спасли, получается.

Посмеялись снова — громче, легче. Подвиг на войне — дело общее.

— Политрук, конечно, умный, — поделился Сашка. — Интересно так! Африка… — вздохнул. — Там интересно — негры, тигры.

— Тигры у нас на Амуре, — поправил Владимир. — Видел однажды — за грибами с батей ходил. Стоим, опята с пенька собираем, батя голову повернул и побледнел аж. «Вовка», — говорит. — «Замри! Тихо!». Ну я замер, а сам глазами так аккуратно, — усатый посмотрел вправо. — А там из кустов тигр смотрит! Морда — во! — показал с полметра между котелком и ложкой. — Думал все, хана нам с батей, а тот посмотрел да ушел. Как не было. Вроде оранжевый, а в «зеленке» с трех шагов не разглядишь.

— Нифига себе! — присвистнул Сашка.

— А я как-то малым в погреб дедов залез, — начал Гарик. — За вином. Темно, сыро. Кувшин беру, а из-под него шипение! Я от страха отшатнулся, слышу — бам такой негромкий. Потом уже понял, что гадюка кинулась, но промазала.

— Бог отвел, — вытер с усов кашу Владимир.

Петро поставил наполовину полный котелок рядом со мной. Халява.

— А ты где так научился? — вдруг спросил меня усатый. — Вчера румынов как комбайн крошил.

— Как все, — пожал я плечами.

— У меня — три, — похвастался