Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда
Хофманнита несет печать изящной красоты декаданса, обуздывающей безобразное и дефект, воссоздающей красоту конфликта между витальностью и ее исчерпанием, балансирующим на грани распада. Ее избыток – избыток роскоши быть молодой и живой, сопротивляясь эффектам запрета от публичного до приватного уровня, от социального измерения до измерения нормализованного или усредненного отношения к себе. Я бы обозначил фактуру канона, пестуемого в ее видеороликах, клипах, песнях и снимках, как канон бунта, оттесняющего кризис человеческого становления, охватывающий взросление и становление. В сущности же, ее канон – она сама, рискующая отдать идентичность во власть сценографического имиджа, всех мизансцен, умножающих образ. Названные процессы взросления и становления неотвратимы, но с поддержкой виртуальной доктрины онтологического их влияние сглаживается, артикулируются лишь те грани, что испытывают усиливающее их воздействие.
Карина же существует в разрезе иной гармонизации категорий. Воспеваемая и одновременно эксплуатируемая ею красота видится мне красотой боттичеллиевской, самой по себе содержащей ноты превзойденного естества. Ее образ служит вместилищем невместимой витальности, удерживаемой только в кадре. Модификаторы образа и его явленности в обработке снимков дополняют это, нарочно делая цифровую явленность невоспроизводимой в обыденной действительности, неприкасаемой для обычного существования. Ее присутствие в кадре зачастую сопровождается диссонансом оцифрованного физического присутствия и речи, поведения, того, что сосредотачивает внимание и подпольно нашептывает монолог притаенного «Я», противящегося контакту или жаждущего сокрытия. Этот канон я бы нарек вариацией канона экспансии, избытка, гипертрофии жизни. Впрочем, и он остается ее личным каноном, потому как привязан к структуре биографии ее образа.
В обоих случая красота стоит поверх безобразного как рискованной переполненности смыслами, констатирующими абрис, палитру, фактуру взглядов и всего присутствия в целом. Они собственным существованием преследуют красоту, немыслимую без артикуляции ее континуальной природы в калейдоскопе манифестаций образа. Что происходит из-за синтеза безобразного и прекрасного, угрозы утраты формы и ее постоянной переполненностью, словно само наполнение и есть форма без сдерживающих рамок. Цифровой канон почти никогда не стагнирует, так как учитывает развитие носителя. Однако подсвечиваемые им черты эволюции продолжают артикуляцию расцвета вместо кризиса, позволяя быть совершенным, – от значения совершенно Иного как отличного от «Я», контакт с которым может радикально разниться с ожиданиями от имиджа, до значения совершенства как идеализации вектора существования. Их красота – красота желания вопреки, иррационального, и плотоядного, хищно вплетающегося в сеть нейронных реакций желания.
Безобразное здесь – оттиск невозможности и переполненности. Категория, символизирующая не нарушение или аберрантность, ее стезя – демонстрация риска, авантюры, перед которой встает человек, следуя дорогой немыслимого. Цифровой канон связан с носителем, то есть с действительностью, но его действительность вписана в актуальность виртуального. Где можно быть в прежнем виде вопреки времени, где можно сплавить вместе больше смыслов и внимания, чем удастся в материальной реальности. Этюд явленности цифрового канона эксплицирует биографию персонажа, символической надстройки поверх тела и реальной личности, способной затмить на время первичный проект или поглотить его в качестве доминантной реальности, в которой присутствует персонаж, закрепивший за собой канон. Этот канон может быть способом существования вообще, постоянным напоминанием о том, как ты являешься большинству. На мой взгляд, это обоюдоострое лезвие, поражающее мечущий зрячий глаз реципиента, искажая его поле зрения и центрируя на себе, а также наносящее удар в самого носителя, так как власть быть как-то – это еще и ограничение не быть иначе. Такие персонажи могут быть дезориентированы в мире, неся за собой и перед собой двойственную реальность, формирующую перспективу для сообщества. В них же будет прорезь, ведущая к фаусину, вместе с ними придут и диссонанс с коллапсом повседневности, расползание планомерно воспроизводимой культурной доктрины в физической действительности. Таким образом, цифровой канон и его носитель способны по аналогии с перформансом или иным художественным жестом вызывать волнение дрейфующего фаусина, пробуждая в реципиенте чувство приближения к эстетической сингулярности: фиксации взгляда, увлеченности, невозможности обладать зримостью объекта полностью, ускользанием от гаптического созерцания и, главное, недоступностью идентичного опыта в обыденности.
Каждое сингулярное понятие – высоковольтная лигатура, с которой инициируется волнение бытия. Закрепленные за словом, они воплощают форму предтечи фаусина в языке. Атеологическая сингулярная эстетика, захватывающая взгляд, покоряющая настроенность субъекта, – поле для натурфилософии медиа, сюжета о том, как эстетика преображает физику, мыслимую в качестве соотношения материального. Как новое сакральное движет воображение субъекта, определяя его местоположение в поле социального, в мире Новой Природы и ставит перед ним вопросы: как быть с этой недосягаемостью желанного и как оно воплотится?
Власть эстетики
Разделение на две Природы позволило вместить меж ними разверзнутую бездну Ничто, вотчину нулевого смысла, приводящего человека к собственному отражению и возвращающему мгновение чистой Самости, заброшенной в мир. Пункт, в котором реактуализируется вопрос о досягаемости представления о Самом себе посреди постоянных колебаний ракурсов и информации. В пространстве каждой Природы имеются свои смысловые и символические якоря, удерживающие от трансгрессии наш странствующий корабль биографии. Среди них есть и одежда, из которой складывается обновленная Самость или ее облик, увенчиваемый смыслами, считываемыми лишь в среде новой Природы и позволяющими сцеплять воедино разрозненные фрагменты дивидуальной фигуры нового человека. Почти та же тысячелетняя persona из заколдованного средневекового и карнавального мира, которая ищет изощренные и искусные способы особым образом присутствовать в открытости для других и источать власть над смыслами.
Подобных форм присутствия – конституирования Самости – в современности в достатке. Они дробят Самость на множество подпираемых конструкций. Важное место отводится имиджу, ретуши, донесению внешнего и внутреннего через кадр. Иногда даже безобразное, явленное в контрвитальности, модификации внешности, пренебрежении функциональностью предметов гардероба, приводит к новым формам красоты. Неизбежность ракурса становится превосходством – оторванной от реальности явленности посланников красоты. Тут можно обнаружить и два одиозных отношения: со временем и с телесностью, везде бежит кровь политического или власти. Например, роковая красота, артикулированная перформансом, особой открытостью созерцанию, доступна лишь мимолетно в масштабах жизни ее носителя. Порой она выражается в существовании в качестве ее носителя, истощающего тело. Эта быстротечность, дистанцированная от привычных социальных ролей и естественной жизни, ясно выражается понятием «персонаж», поддерживающим имидж и зависящим от среды, где он достигает
