Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда
Другая сторона реконфигурации – попытка закрепиться в виртуальном, оцифровать себя и перенести туда. Быть тем и так, как быть едва ли удастся в контингентности социальных коллизий. Многомерное множество версий человеческого и людей открывается через язык искусства изображения, суммирующего фотоснимки, кадры из фильмов, видео любой длины, карикатуры, комиксы, юмор, тексты самых различных жанров, изображающих человека пишущего, человека, исполненного эмоций и чувств. Виртуальной пинакотеке нет конца, с ней наступает эпоха политеизма канонов, состязающихся за внимание и ведущих к любованию кардинально иным. Многие из них, если не львиная доля, крепко сцеплены с параметрами цифрового пространства, за чьими пределами они распадутся, став явлением иного порядка. Это касается и печати изображений. Их связь с интерфейсом платформы, перенаправляющие взгляд с орбиты созерцаемого ссылки и вкладки, контекстуальная погруженность в скопления родственного утратятся, делая их обособленными и являющимися по-другому. Без эффекта кратной констатации зримого, разве что его эхо осядет в реципиенте, удерживающем в памяти увиденное или вызванные им эмоции.
Согласованность в виртуальном массы компонентов, на которые можно разложить представление о присутствии человека, оцифровывает человека. Этот процесс делает возможным развитие нашей трактовки имиджа от концепции слухов и ассоциаций, вытягивающихся в нарративы и переходящих в дискурсы, к буквальной экспликации через изображаемую явленность, включающую геометрию тела и смыслов. К имиджу, приращивающему эскиз канона и вдыхающему в него жизнь, реципиента приводят культурные коды. Они составляли ядро модели для контакта с религиозным, после – с секулярным политическим, сконструировавшим эквиваленты сакральных понятий. Сегодня доминантной сферой, задействующей данные коды, мне представляется экономическое, глубже вошедшее в наш быт и организовавшее структуру культурного потребления, способы различения себя и мира. Применительно к цифровым канонам данные культурные коды могут реабилитировать свое амплуа сакрального, демонстрируя некоторые из разрабатываемых им свойств.
Виртуальная среда имеет претензию на воплощение идеального, в процессе чего ей удается удерживать множество, способное формировать лабиринт, блокирующий рассеивание внимания по гетерогенному и делающий мысленное движение интенсивным. Тупики в нем – преграды для переключения на постороннее и все же обнаруживаемая плоскость, воспринимаемая грань проекта. Разумеется, блок – условность, он описывает баланс видимого, логику коммуникации медиаплощадки с реципиентом, что позволяет просто покинуть цепь референций. Увлекшись чем-то, а порой просто присмотревшись к чему-то, человек имеет все шансы заранее наметить траекторию дальнейшего пути, до конца не представляя его или вовсе оставаясь в точке не-воображения будущего. Алгоритмы подберут схожие запросы, выстроят набор рекомендаций, площадки, где размещено созерцаемое, организованные автором-объектом имиджа, предложат расширения цифрового присутствия, ведя к другим платформам и контенту. Совокупность медиафиксаторов в цифровом порождает иеротопический виртуальный локус: сеть пространств, дрейфующих по ссылкам, баннерам и другим операторам перехода, постепенно стягивающихся к имени с образом и ключевому ассамбляжу платформ, где они являются.
Характер коммуникации с интернет-пользователем имеет предзаданную пропорцию свободы и власти двух обращающихся друг к другу субъектов. В какой-то мере свобода поиска одного коррелирует с властью другого быть видимым. А власть другого определенным образом являться или являться как определенный имидж – со свободой воспринимать. Совокупный процесс обнаружения всегда соотносится с регулируемым контактом. Это сохраняет в корне коммуникации вертикаль власти: контакт может быть квазимистически предначертан или предопределен кодами, тегами, которыми инкрустирован образ, воплощающий цифровой канон. Доступность контроля над собственной явленностью для обладателя имиджа и носителя канона позволяет «быть» эвритмично, задавая перспективу. Как мне кажется, мы подспудно схватываем этот иерофанический эффект присутствия, продолжающийся в эвсебии, волнении и трепетном отношении к тому образу, что наиболее цепко захватил наше внимание. Оба аспекта – иерофанический эффект и эвсебия – раскрываются при имитации наиболее приватных или специализированных зон взаимодействия со смыслами, окружающими носителя канона или имиджа. Мы можем прийти к текстовым блогам, видеоблогам, аккаунтам на стриминговых площадках. В окружении снимков, печатных заметок, записей прямых трансляций или в них при онлайн-режиме реципиент попадает в ареал гомогенных чувств и эмоций, беспредметных и предметных переживаний, бесконечно циркулирующих в вакууме «Сейчас». Так цифровой канон транспонируется в плоскость явления, контакт с которым ограничен, зачастую в форме прямого взаимодействия отсутствует и функционирует как набор предписаний для пребывания в электронном свете «цифрового божества». Что открывается избирательно, по аналогии с озарением изредка врезаясь в нашу рутину в виде уведомления или случайной встречи среди мириад поисковых перспектив в сети.
На мой взгляд, апофеоз этой явленности, реактуализирующий категорию эвсебии, собирается из императива в формировании образа и выстраивания практик почитания. Лайки, донаты, отдельные сообщества поклонников – они придают смысл эквивалентам сакральных практик и понятий, констатирующих в длящемся «Сейчас» контакта или его предвкушения сотериологические мотивы (блаженство спасения в интенсивном переживании контакта), экстаза, возможности почитать, направляя подношения, трансцендентность цифрового божества, то есть его недоступность в полном объеме. При этом каждая модель социальной практики или аспект рецептивного переживания эстетизируются, потому что возникают из восприятия цифрового канона или имиджа, располагающего к себе как в отношении приятного.
Обыкновенно мы наблюдаем игру события невозможной красоты или невозможного безобразного, переливающиеся через край эффекты и свойства которых нейтрализуются дистанцией между зрителем и актором, конституирующим образ. Я назвал это действо игрой события, потому что в слове «событие» имеется неопределенность, потенциально калибруемая неравномерность авторства. Реципиент испытывает воздействие, но также, собираясь в группы, зрители способны оказывать ответное влияние, опосредованно затрагивая ход явленности, подталкивая к реакциям, поступкам. Для этого есть инструменты коммуникации с аудиторией вроде чата и платных сообщений, есть и структура маркетинга, побуждающая учитывать запросы для поддержания и наращивания внимания.
Однако человек не может неотступно быть свидетельством собственного имиджа. Этот имидж создает персонажа, аватару цифрового канона и живое, но прекарное проявление себя и себя в ином свете. Взгляните на Хофманниту и Карину стримершу. Их можно поставить как антиподы, что не создаст помехи для
