Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело - Адам Смит
Кунард умрет в одиночестве в парижской больнице Опиталь-Кошен 17 марта 1965 года в середине написания эпической антивоенной поэмы. Ее туда привезет полиция, обнаружив больной и без гроша, с затуманенным сознанием и синяками на лице, не способной вспомнить даже собственного имени. На тот момент она будет весить всего 26 кг. Патрик Макгиннесс заметил, что судьба «ее славы и богатства — это история Золушки наоборот». Но к его оценке следует добавить, что Кунард сама, по своей воле, из-за политических взглядов отвергла былое изобилие, и, несмотря на прискорбную драму ее последних дней, это не история, в которой что-то пошло не так. «Я убежден, что в своей жизни она никогда и ничего не боялась», — писал Реймонд Мортимер.
Кунард родилась в 1896 году в Невилл-Холте в Лестершире. Роскошный дом с чередой залов расположился на вершине холма посреди широких полей. Его история уходит в 1300 год, а сегодня он внесен в национальный список архитектуры I класса. Мать Нэнси, Мод Элис Берк, богатая американская наследница, красавица из Сан-Франциско, которую называли Изумруд, была на 20 лет моложе супруга и прославилась как хозяйка ослепительных приемов (впрочем, Вирджинию Вулф она не впечатлила: та описала леди Кунард как «нелепую маленькую женщину с лицом попугайчика, <…> грубую, заурядную и блеклую»). В Невилл-Холте и позже в лондонском доме у Кавендиш-сквер с важным видом расхаживали титулованные особы, блистали деятели искусства, разглагольствовали политики. Там бывали лорд Бэзил Блэквуд, Герберт Генри Асквит, пианистка Этель Легинска, принц Уэльский — будущий король Эдвард VIII, Сомерсет Моэм. Никогда не представлялось вполне ясным, в какую сторону пойдет романтический порыв на этот раз. Сэр Бич Кунард, отец Нэнси, был внуком основателя трансатлантической судоходной компании «Кунард Лайн» — отсюда загородное имение в 12 000 гектаров. Но сэр Бич (почему имя Bache произносилось именно так, ведомо только английским аристократам) оставил суетливый деловой мир, умную болтовню друзей своей супруги и предпочел покой. В мастерской в Невилл-Холте он делал металлические флюгеры, замысловатые подставки для страусиных яиц и, по воспоминаниям Нэнси, «выполнял сложную резьбу на кокосовых орехах, чтобы ставить их в чаши». Родители Кунард шли разным курсом с самого начала и в 1911 году расстались.
Первые годы жизни ассоциировались у Кунард с легкостью и водоворотом.
Моя картина Холта — это полгода бесконечных приездов и отъездов, изысканные долгие чаепития на лужайке с теннисом и крокетом, большие поленья, зимой пылающие весь день в зале и утренней гостиной, пока там часы напролет играют в бридж. Прекрасные, захватывающие дамы в чудесно подогнанных, сложных летних нарядах <…> из шелка шанжан и тафты в полоску гуляют по траве, смеясь и болтая.
Кунард рано заработала репутацию фигуры экзотической, настоящего воплощения 1920-х годов в их самой декадентской форме. Она прославилась своего рода воинствующей праздностью, которая в ретроспективе кажется одной из разновидностей ее бунтарства. Она часто ездила между Парижем и Лондоном. В ее социальном круге преобладали писатели и деятели искусства (Тристан Тцара, Андре Бретон, Олдос Хаксли, Эзра Паунд, Уиндем Льюис). Были сексуальные интрижки, которые тогда много обсуждали. Были дни, построенные вокруг ужина в ресторане Eiffel Tower в Сохо. Внезапные появления знакомых в два часа ночи — Кунард не помнила потом, что им звонила. Она была «вечно навеселе» (так говорил один ее друг). Она была «эротическим боа-констриктором» (так ее назвал Ричард Олдингтон).
«Мы, как хамелеоны, реагировали на каждое изменение цвета, — вспоминает ее подруга Айрис Три. — Мы переходили от Мередита к Прусту и Достоевскому с легкой ноткой “Желтой книги”[97], периодически пили абсент, оставленный Бодлером и Уайльдом, были омыты либерализмом и трезвели от нигилистического пессимизма». Бранкузи изобразил ее в скульптуре, Южин Маккаун написал ее портрет, Ман Рэй и Сесил Битон фотографировали ее, а Олдос Хаксли и Майкл Арлен сделали героиней романов. «Она выглядела изголодавшейся и утоляла свой голод отрывистым разговором», — писал Гарольд Актон. Она прославилась тем, что по-французски зовется son regard — «ее взгляд». «У нее есть манера пристально смотреть на тебя, видеть тебя, хватать тебя большими нефритово-зелеными глазами, всегда очерченными сверху и снизу тяжелым черным макияжем», — говорила Джанет Фланнер. Современники отмечали красоту и бунт, отсутствие «фасада и панциря» (слова Леонарда Вулфа), бесконечную энергию, пусть и с оттенком непостоянства, готовность работать сразу во многих направлениях.
Стрелки часов для нее не существовали, — писал Актон, — в городе она летала на такси, сжимая в руках дипломат, набитый письмами, манифестами, сметами, циркулярами и ее последним африканским браслетом, и всегда на несколько часов опаздывала на любую встречу.
Неприятная версия этой репутации хорошо изложена в пассаже из ранних черновиков «Огненной проповеди» — третьей части «Бесплодной земли» Элиота, — написанных в 1921 году. Здесь леди Фреска, которая звучит во многом как Кунард (или, по крайней мере, как Кунард в воображении Элиота, сформированном викторианской сентиментальностью и русской литературой), показана поэтессой-неудачницей, читающей за туалетом романы XVIII века. Элиот благоразумно убрал это описание по совету Эзры Паунда, но оно все-таки передало мизогинию, с которой сталкивается женщина такого рода: отвращение и насмешки касаются и их тела, и досуга, и поведения на публике, и поэтических стремлений. Куда лучше благодаря своей многоцветности дневниковая запись Вирджинии Вулф от 1 ноября 1924 года. Кунард было 28 лет.
У нее были честные глаза, как будто внезапно напуганные, и она начала легко и с каким-то отчаянием говорить, словно была не против говорить о чем угодно — вообще на любую тему. В ней не было ни теней, ни секретов. Она жила как ящерица на солнце, хотя по природе была создана для полумрака.
Кунард на самом деле была большой поклонницей творчества Элиота, и ее собственные опубликованные стихи демонстрируют постоянную увлеченность его поэзией. За двумя ранними сборниками — «Вне закона»[98], опубликованного Элкином Мэттьюсом в 1921 году, и «Подлунье»[99], вышедшего в 1923 году у Ходдера и Стоутона, — последовала длинная, крупная поэма «Параллакс»[100], напечатанная в 1925 году издательством Hogarth Press Вирджинии Вулф тиражом в 420 экземпляров. Обложку спроектировал Юджин Маккаун, гарнитуру сделала сама Вирджиния. Термин «параллакс» придумал в XVII веке врач и писатель Томас
