2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков
Иногда они приходили к нам в Мыльников переулок, никогда не опаздывая, и ровно в назначенный час обе появлялись в начале переулка – беленькие и нарядные. <…>
Однажды, посмотрев в окно на садящееся за крыши солнце, он (ключик-Олеша. – С. Б.) сказал:
– Сейчас придут флаконы.
Так они у нас и оставались на всю жизнь под кодовым названием флаконы, с маленькой буквы”.[394]
Впрочем, это продолжалось не больше года. Олеша получил от газеты “Гудок” ту самую комнату на улице Станкевича, но у Катаева бывать продолжал. А летом 1923-го к Валентину из Одессы приехала невеста.
Его первый брак с Людмилой Гершуни распался еще в 1921-м, когда Катаев не взял с собой в Харьков молодую жену. Со своей новой невестой, Анной Коваленко, Катаев был знаком еще в Одессе. Близкие звали ее Мусей или Мухой. Ее знали Ильф и Олеша, и тоже убеждали поскорее оставить Одессу и приехать в Москву.
“Что тебе терять в Одессе? Приезжай к нам… Здесь Катаев, Ильф и я. Только ты осталась, больше никого нет в мире. Это всё сериозно. Это настоящая просьба. Приезжай, утешительница. Ждем. Ждем. Просим. Целую ручку. Юра”, – уговаривал ее будущий автор “Зависти” и “Трех толстяков”. А Ильф писал так, будто сам был женихом “дорогой Муси”: “Нет расчету жить на юге, если Москва расположена в центральной полосе России. Прекрасное настоящее и изумительное будущее Вам обеспечено. В этом порукой линии Вашей и моей руки”.[395]
Деньги на переезд прислал Валентин, и они с Мусей почти сразу поженились. В двадцатые годы это было легко и просто: достаточно записаться в книге у секретаря домкома.
“Мы счастливы вполне, сильнее чем вчера и позавчера, а завтра и послезавтра будем еще счастливее. Даже удивительно, за что нам такое счастье”[396], – писал Катаев своей новой теще в Одессу. Он будет присылать ей и деньги, щедро делясь гонорарами.
А несколько месяцев спустя в квартиру молодоженов приехал брат Женя.
Студент или тюремный надзиратель?
Однажды писатель-сатирик Виктор Ардов встретил Валентина Катаева вместе с молодым человеком лет двадцати: “Познакомьтесь, мой брат”, – сказал Валентин Петрович.
Младший Катаев, которого Ардов уже называет Петровым, “казался неуверенным в себе, что было естественно для провинциала, недавно прибывшего в столицу”. Его “раскосые блестяще-черные большие глаза с некоторым недоверием глядели” на Ардова. “Петров был юношески худ и, по сравнению со столичным братом, бедно одет”.[397]
Евгений Петрович напишет позже, что в Одессе привык жить одним днем, потому что на следующий могли убить. Сытая, благополучная и яркая Москва эпохи нэпа настраивала на новый лад: “Я понял, что предстоит долгая жизнь, и стал строить планы. Я представлял себе богатство, славу и всё прочее. Во мне проснулся бальзаковский молодой человек-завоеватель”.[398]
Вариантов сделать карьеру было несколько. Осуществить мечту детства, поступить в консерваторию, стать музыкантом, дирижером, композитором? Но музыка – искусство, в основе которого тонкое и сложное ремесло. Евгений несколько лет не имел возможности заниматься музыкой, да и глухота на одно ухо не исчезла. При таких обстоятельствах начинать учебу в консерватории было утопией. Евгений был не только умным, но и скромным человеком, который трезво оценивал свои силы.
Пойти в угрозыск, стать сотрудником МУРа? Если верить Валентину Катаеву, Евгений так и решил. Но вакансий в МУРе не нашлось, поэтому Катаеву-младшему будто бы предложили поступить надзирателем в Бутырскую тюрьму. Старший брат был в ужасе: “…мой родной брат, мальчик из интеллигентной семьи, сын преподавателя, серебряного медалиста Новороссийского университета, внук генерал-майора и вятского соборного протоиерея, правнук героя Отечественной войны двенадцатого года, <…> – этот юноша, почти еще мальчик, должен будет за двадцать рублей в месяц служить в Бутырках…”[399]
Документальных свидетельств работы Евгения Катаева в Бутырской тюрьме не найдено, так что единственным источником здесь остается красивая, драматичная история, рассказанная Валентином Катаевым в книге “Алмазный мой венец”.
Филолог Лидия Яновская, один из первых биографов Ильфа и Петрова, считала рассказ Катаева шуткой.[400] Сам Евгений Петрович о работе в Бутырской тюрьме не говорил, даже когда его принимали в партию. А вот о службе в угрозыске и о своем аресте ЧК – рассказал. А еще упомянул, что в 1924 году поступил на учебу в Московский институт слова[401], то есть решил получить высшее образование.
Московский институт слова основал бывший актер театра Корша Василий Константинович Сережников. На его книгах и в объявлениях значится гордое: “проф[ессор] Сережников”. Правда, профессором он был только в собственном вузе.
Открытые Сережниковым еще в дореволюционном 1913-м первые в Москве курсы дикции и декламации превратились при большевиках в Государственный институт слова (1919 год). В государственном вузе выдавали продовольственные пайки, что помогло привлечь к работе людей известных. Там преподавали Николай Бердяев, Густав Шпет, Федор Степун, Юлий Айхенвальд, Вячеслав Иванов, Сергей Шервинский, собирался преподавать Анатолий Луначарский.[402] Работал в Институте слова и лингвист Дмитрий Николаевич Ушаков, будущий составитель знаменитого толкового словаря русского языка.[403] Князь Сергей Михайлович Волконский даже входил в руководство института – был до своего отъезда из Москвы членом президиума.
Бердяев читал курс “Этика слова”, Шпет преподавал логику и психологию. Обязательный курс “Введение в эстетику” и специальный курс “Миросозерцание и характер”[404] читал философ-гегельянец Иван Ильин, которого Волконский называл “самым блестящим из наших московских профессоров”[405]. Сохранились даже тезисы и конспект лекции Ильина[406]. По словам Валерии Пришвиной, Ильин был “самым ярким в институте человеком”[407]. Ильин работал деканом ораторского факультета, входил в президиум художественного совета института.[408]
Если бы Евгений Катаев приехал в Москву двумя годами раньше, он успел бы послушать лекции Ильина и Бердяева. Но этих профессоров выслали из советской России в 1922-м, Волконский уехал еще в 1921-м. Лучшие времена вуза прошли. Институт слова лишился статуса государственного, но не закрылся – вуз сделали частным, во времена нэпа это допускалось. Когда Петров стал студентом (официально их называли слушателями), вуз назывался Московский институт декламации проф. В. К. Сережникова. Неофициально по-прежнему – Институт слова или Московский институт слова.
Почему же Евгений Катаев выбрал именно этот необычный вуз? Предполагаю, что 10 декабря 1923 года он пришел в Большой зал Московской консерватории, где проходил юбилейный вечер Института слова. Торжество, приветственные адреса от наркома просвещения Анатолия Луначарского и от знаменитого поэта Валерия Брюсова… Даже
