Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс

она дала мне таблетку Адвила и продолжила. К середине дня я едва мог стоять. Я позвонил своему начальнику. Когда он приехал, я лег на складе, потому что понятия не имел, что еще можно сделать. Я был напуган. Я не понимал, что происходит. Я не знал, кому позвонить. Я лежал там, кипя, в полусне, надеясь прийти в себя. Мой руководитель постучал в дверь. Кто-то пришел повидаться со мной. Это была она. Девушка с длинными дредами помогла мне выйти на улицу. Она остановила такси. В середине поездки, когда такси тронулось, я открыл дверь, и меня вырвало на улицу. Но я помню, как она держала меня там, чтобы убедиться, что я не выпал, а затем прижала к себе, когда я закончил. Она привела меня в тот дом людей, который был наполнен всевозможной любовью, уложила меня в кровать, включила Исход проигрыватель компакт-дисков и убавила громкость до шепота. Она оставила ведро у кровати. Она оставила кувшин с водой. Ей нужно было идти на занятия. Я спал. Когда она вернулась, я был в форме. Мы поели. Девушка с длинными страхами, которая спала с тем, кого выбирала, что было ее собственным заявлением о контроле над своим телом, была там. Я выросла в доме, разрывающемся между любовью и страхом. Не было места мягкости. Но эта девушка с длинными страхами открыла кое-что еще — что любовь может быть мягкой и понимающей; что, мягкая или жесткая, любовь была актом героизма.

И я больше не мог предсказать, где найду своих героев. Иногда я ходил с друзьями на U Street и зависал в местных клубах. Это была эпоха Bad Boy и Biggie, “One More Chance” и “Hypnotize”. Я почти никогда не танцевал, как бы мне ни хотелось. Я был искалечен каким-то детским страхом перед собственным телом. Но я наблюдал, как двигались чернокожие люди, как в этих клубах они танцевали так, как будто их тела могли делать что угодно, и их тела казались такими же свободными, как голос Малкольма. Снаружи черные люди ничего не контролировали, и меньше всего судьбу своих тел, которыми могла распоряжаться полиция; которые могли быть стерты с лица земли оружием, которое было таким расточительным; которые могли быть изнасилованы, избиты, посажены в тюрьму. Но в клубах, под влиянием рома "два за один" и кока-колы, под чарами приглушенного освещения, в плену хип-хоп музыки, я чувствовал, что они полностью контролируют каждый шаг, каждый кивок, каждый поворот.

Все, чего я тогда хотел, это писать так, как эти чернокожие люди танцевали, с контролем, силой, радостью, теплотой. Я ходил на занятия в Howard и заканчивал их. Я почувствовал, что пришло время уйти, объявить себя выпускником Мекки, если не университета. Я публиковал музыкальные обзоры, статьи и эссе в местной альтернативной газете, и это означало контакт с большим количеством людей. У меня были редакторы — больше учителей — и это были первые белые люди, которых я когда-либо по-настоящему знал на каком-либо личном уровне. Они бросили вызов моим предположениям — они не боялись ни за меня, ни от меня. Вместо этого они увидели в моем неуправляемом любопытстве и мягкости то, что следовало ценить и использовать. И они дали мне искусство журналистики, мощную технологию для ищущих. Я делал репортаж о местном округе Колумбия и обнаружил, что люди рассказывают мне разные вещи, что та же мягкость, которая когда-то делала меня мишенью, теперь заставляет людей доверять мне свои истории. Это было невероятно. Я едва выбрался из тумана детства, когда вопросы просто умирали в моей голове. Теперь я мог звонить и спрашивать людей, почему закрылся популярный магазин, почему было отменено шоу, почему было так много церквей и так мало супермаркетов. Журналистика дала мне еще один инструмент исследования, еще один способ раскрыть законы, которые связывали мое тело. Все начинало складываться воедино — даже если я еще не мог понять, что это было за “это”.

В Мурленде я мог исследовать истории и традиции. Выйдя во двор, я мог увидеть эти традиции в действии. А с помощью журналистики я мог напрямую спрашивать людей об этих двух — или о чем-нибудь еще, что могло бы меня заинтересовать. Большая часть моей жизни определялась незнанием. Почему я жил в мире, где мальчики-подростки стояли на парковке перед отъезжающим 7-Eleven? Почему для моего отца, как и для всех родителей, которых я знал, было нормально тянуться к своему поясу? И почему жизнь там, в том другом мире за астероидами, была такой другой? Что такого, чего не было у меня, было у людей, чьи образы когда-то сияли в моей гостиной?

Девушка с длинными дредами, которая изменила меня, которую я так хотела любить, она любила мальчика, о котором я думаю каждый день и о котором, я надеюсь, буду думать каждый день всю оставшуюся жизнь. Иногда я думаю, что он был выдумкой, и в некотором смысле так оно и есть, потому что, когда убивают молодежь, они окружены ореолом всего, что было возможно, всего, что было разграблено. Но я знаю, что у меня была любовь к этому мальчику, принцу Джонсу, то есть я улыбалась всякий раз, когда видела его, потому что чувствовала тепло, когда была рядом с ним, и мне было немного грустно, когда пришло время поменять dap и одному из нас уйти. Что следует понимать о принце Джонсе, так это то, что он полностью соответствовал своему имени. Он был красив. Он был высоким и загорелым, худощавого телосложения и мощным, как широкоплечий приемник. Он был сыном известного врача. Он был рожден свыше, состояние, которого я не разделял, но уважал. Он был добрым. От него исходило великодушие, и он, казалось, легко ладил со всеми и вся. Это никогда не может быть правдой, но есть люди, которые без усилий развеивают иллюзию, и Принс был одним из них. Я могу только сказать, что я видел, что я чувствовал. Есть люди, которых мы не знаем до конца, и все же они живут в теплом уголке внутри нас, и когда их грабят, когда они теряют свои тела и темная энергия рассеивается, это место становится раной.

—

Я влюбился в "Мекке" в последний раз, потерял равновесие и всю свою детскую растерянность, поддавшись чарам девушки из Чикаго. Это была твоя мать. Я вижу, как мы стоим там с группой друзей в гостиной ее дома. Я стоял с косяком в одной руке