Реквием - Элиассон Гирдир
Андрьес звонит мне впервые с тех пор, как я сюда приехал. Он говорит в основном о саде: чтобы я им занялся — скосил траву и сделал еще всякие мелочи, но главное — подновил забор спереди. Я соглашаюсь; но когда спрашиваю насчет газонокосилки, он отвечает, что она старая, бензиновая, стоит в пристройке под брезентом. Наверное, у нее и ножи затупились, ведь их никогда не меняли. В саду все заросло цепкой густой травой, и мне это не нравится.
— А это не слишком трудно? — спрашиваю я.
— Трудно? А разве жизнь вообще не трудная? — отвечает он, как будто немного рассерженно.
— И то верно, — уступаю я; ведь дом-то принадлежит ему, а мне меньше всего хочется показаться неблагодарным.
— А еще в пристройке молоток и доски, — говорит он. — Я уже напилил те доски для забора, которые надо заменить, тебе осталось только оторвать старые и прибить на их место новые. Краска там же.
— Не вопрос, — отвечаю я и чувствую, как меня охватывает страх работы. Точно такой же, что не дает мне дописать мои музыкальные произведения.
Сегодня я этим заниматься не буду. В дождь газонокосилку никто не включает, да и для починки и покраски забора тоже нужна хорошая погода. Это понятно. Сегодня вообще ничего делать не стану, просто побуду сам собой и послушаю звуки, которые принесет мне дождь. В ближайшие дни мне не надо писать никаких рекламных текстов, я сделал все заказы и сдал их. Это отняло у меня целый вечер до самой ночи. Но после того, как я ударно потрудился, не могу ни видеть, ни слышать никакой рекламы. Если ее передают по радио, сразу выключаю, то же касается и телевизора (правда, его я смотрю крайне редко, только если в программе есть передачи о музыкантах, что нечасто бывает; старые добрые времена, когда раз в неделю шли передачи о Гленне Гульде и других гениях, уже прошли и явно не вернутся), а в компьютере я методично закрываю все вкладки с рекламой, стоит им высунуть откуда-нибудь свою безобразную голову.
*Чайки закричали: они прилетели стаей ко мне на задний двор клевать червей. С ними одинокий кулик-сорока, которого не смущает присутствие чаек. Они относятся к своей работе крайне серьезно и порой, если какая-нибудь чайка оказывается удачливее других, поднимают гам, голосят что есть мочи, и слушать это неприятно. Прямо как у нас, людей. Мне очень хочется положить эти крики на музыку, и вскоре я решаю: так и быть! К черту авторские права птиц! Соглашусь с Мессианом: нет у птиц никаких исключительных прав на свое пение или вопли. После этой мгновенной смены взглядов у окна кухни моя жизнь как композитора станет чуть проще — во всяком случае, я на это рассчитываю. Теперь в нее добавилось целое новое измерение, которое я раньше исключал.
Кулик-сорока отвлекается от вытягивания червяков из земли, поднимает голову и с плохо скрываемым презрением глядит на черно-белых чаек. Он и сам черно-белый, но считает себя выше их. Его терпение явно на исходе. «Все я о вас знаю, расхитители яиц!» — говорит его пристальный взгляд. Они притворяются, что не замечают его. Вдруг он решает, что с него хватит, и улетает. А чайки продолжают искать добычу в земле, и сейчас они рады-радехоньки: все достанется только им!
Я возвращаюсь в кухню, наливаю еще кофе и сажусь на один из алых стульев, смотрю на яшму и нацеливаю ручку на страницу записной книжки. Кофе не очень вкусный. «Максвелл Хаус» не продается в здешнем магазинчике — том самом, где заправляет тот мужик, с прусскими усами. Я попросил его заказать пару упаковок, а он выслушал, не выказывая интереса, лишь пригладил свои усы, словно старый кот, который только что налакался молока, и больше ему ничего в жизни не надо.
Может статься, то, что я спешу записать, — ни рыба ни мясо, но мне это не важно, ведь ноты так и льются на бумагу. И дождь так и льется. И падает на траву, которая поглощает все, будто чистая страница — tabula rasa.
Пока капли ползут по стеклу, я думаю о том ребенке, которого мы завели было, но который так и не родился. На полях записной книжки записываю: «Скорбная песнь», и это единственное, что приходит мне на ум.
* * *Мне пора вновь сдавать очередной рекламный текст. Я выхожу в сад, чтобы написать его там, не хочу сидеть внутри в такую погоду: воздух прогрелся до +20 °C. Соседка вышла позагорать в своем шезлонге, как и всегда, стоит небу лишь как следует проясниться. Об Андрьесе она больше не спрашивала, да и вообще со мной не разговаривала, лишь кивала издалека через забор, увидев меня в саду.
Писать мне надо о «БМВ» — машине, о которой я и мечтать не смею и о которой мало что знаю. По-моему, до этой поры я даже никогда и не думал о «БМВ». Как же велика сила рекламы, если она заставила меня всерьез задуматься о марке машины, о существовании которой я до сих пор имел весьма смутное представление! А сейчас мне надо писать о ней. Приходится приложить немалые усилия, чтобы перестроить сознание с нот на буквы, ведь за истекшие недели я привык выражать мысли и чувства только с помощью этих «удивительных значков на волнах времени»[8] По вечерам развлекался тем, что забивал эти фрагменты мелодий в компьютер, в музыкальную программу, и расставлял как надо, проигрывая выбранные куски. По-моему, наброски звучат неплохо. Могло, конечно, быть и лучше, но ведь могло и намного хуже.
Текст про немецкую машину (она точно немецкая?) я вбиваю сразу в компьютер. Правда, солнце светит прямо на экран, так что я почти не вижу, что делаю. Мне хочется побыстрее покончить с этим, чтобы дальше наслаждаться солнцем и записывать в молескиновую книжку новые обрывки мелодии. Рекламное агентство прислало мне фотографию обтекаемого черного автомобиля, который мчится на полной скорости, а я должен сочинить к ней текст. У меня совершенно не получается придумать к картинке подходящую подпись. Это все равно что косить цепкую траву при дожде газонокосилкой с тупыми ножами.
Вдруг соседка подходит к моему забору. Она встала с шезлонга, как была в бикини, и кладет загорелые руки на забор.
— Передай Андрьесу, что я не возражаю, — говорит она.
— Насчет чего? — не понимаю я.
— Что он не приезжает, — отвечает она.
Я ненадолго задумываюсь. Это надо обмозговать.
— Хорошо, передам, — наконец произношу я.
— Вот и ладно, — бросает она, словно это я всему виной, возвращается к своему шезлонгу и ложится. Вскоре она громко включает музыку в колонках, стоящих у дверей гостиной.
Звучит «Sultans of Swing» — песня, которая непостижимым образом убирает у меня внутри препятствие, преграждавшее путь потоку слов о черном автомобиле, и вот уже строки хлынули — обтекаемые, как и сам этот автомобиль.
* * *Когда я вновь наведываюсь в магазин к продавцу с прусскими усами, выясняется, что он уехал в отпуск и его заменяет женщина лет сорока. На ней полосатое платье, делающее ее слегка похожей на зебру, ее движения мягки, как и линии. Я покупаю все, что нужно, и, по обыкновению, много чего в придачу. По-моему, никогда еще ассортимент этого магазина не был таким хаотичным: в какой угол ни посмотри — повсюду найдется что-нибудь неожиданное. Какими бы ни казались усы владельца, а прусской дисциплины и порядка здесь нет и в помине. Называется магазинчик «Щебенмаг», и это подходящее название: за зданием сплошь голые щебенники и холмы. Но ведь «магами» именовали и трех волхвов из Евангелия. А еще вроде бы когда-то магнитофон так прозывали.
На обратном пути домой с двумя пакетами покупок я на миг останавливаюсь, проходя мимо порта. Там жизнь кипит, суда возвращаются с рыболовного промысла, а другие, покрупнее, отчаливают: везут туристов смотреть китов. Здесь море прямо-таки создано для того, чтобы любоваться китами. Я долго интересовался языком китов, у меня много дисков с записью «бесед» разных их видов. В своем общении они объединяют речь и музыку совершенно естественным способом. Я годами включаю эти их мелодии-разговоры по вечерам и пытаюсь отгадать, о чем же они беседуют, но это мне, конечно, не удается: я всегда засыпаю до того, как найду хоть какую-нибудь разгадку. Могу гарантировать: под болтовню китов засыпать приятно. Очевидно, Кьярваль провидел будущее — от эпохи «расцвета» китобойного промысла до наших дней, когда сказал: «С китами люди все никак не наиграются».
