Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— К сожалению!
— Да… А коли так, я должен сделать тебя порядочным человеком, достойным нашей армии, и я отмою тебя добела, как бы ты ни брыкался!
Коркин смотрел на Прищемихина с ненавистью. Какой тупой служака! Какой солдафон! Душеспасительные беседы ведет, воспитывает, терпит. Этого субъекта невозможно унизить, ни грамма собственного достоинства. Одна служба на уме, вытравлено все человеческое, готов на все, лишь бы взвод был на первом месте, лишь бы его считали примерным командиром, поощряли и награждали — вот ради чего он старается, лезет из кожи, готов на все, лишь бы не пострадало его реноме.
— Я тебя понял, Прищемихин. Далеко пойдешь. К золотым погонам тянешься, делаешь карьеру? Что ж, стремление разумное и похвальное, цель определена, сродства не играют никакой роли, главное — ее достигнуть. В этом мы с тобой сходимся, Прищемихин.
Волна ненависти откатывалась. Парень добивается определенных результатов — логично. Действия свои считает правильными, безразлично, нравится это другим или нет.
— Из тебя получится неплохой командир, ты на правильном пути, Прищемихин. Каждый идет к цели своим путем, ты шагаешь своим, со временем станешь лейтенантом, будешь шагать со ступеньки на ступеньку выше и выше.
— Нет, ты не понял…
— Погоди! Ты мне — честно, и я тебе — как на духу! Обоюдно откроем души. Понимаю, режет слух слово «карьера», но посмотри на вещи шире, глубже вникай в их сущность. Разве у нас это стремление осуждается? Карьеру делают все, плох тот солдат, который не стремится стать генералом, и так далее. Ты неприятен мне, Прищемихин, но я тебя не осуждаю.
Коркин говорил, говорил. Прищемихин слушал, но прерывать не пытался. Наконец Коркин умолк. Прищемихин долго смотрел на него, встал.
— Не понял ты меня, Михаил. Не для себя стараюсь, не во имя офицерских погон. Движет мной совсем другое. Стараюсь во имя тех, кому всем обязан.
Так вот что движет этим увальнем! Страшная фотография. Всегда старается быть первым, бесстрашно идет на любое задание. В зачерствевшей душе Коркина, душе эгоиста, шевельнулось что-то теплое к этому парню. Но Коркин вида не показал, привык держать оборону против всех, драться за себя, скривился в ехидной усмешке, понимающе подмигнул:
— Должок отрабатываешь и меня к этому призываешь? Я, дорогуша, никому ничего не задолжал. Скорее мне должны. Чао!
Коркин ушел. Прищемихин стоял, похрустывая пальцами.
— Редкая сволочь…
14
ВЗРЫВ НА РАССВЕТЕ
Последняя фраза Коркина доконала невозмутимого Прищемихина. До рассвета ворочался на койке, поняв, что вовсе не заснет, оделся и вышел в сад. Кусты, деревья, трава — в крупнозернистой росе. В густой листве просыпались птицы, пробовали голоса, скамейка влажная от росы. Прищемихин сел, закинул мощные руки за голову, потянулся.
Каков мерзавец! Погань! Все можно простить, но это… Коркин будто знал, что святое, будто специально выцеливал, ударил в самое больное, гад. Раньше Прищемихин презирал смуглого красивого парня, теперь Коркин вызывал физическое отвращение. Коркины — не люди, но и Коркиных, раз уж они существуют, нужно заставить приносить пользу обществу. Относиться только официально, держаться строго, сухо: кончится срок службы — Коркин уйдет, очистится воздух.
К черту! Хватит о нем думать!
Но хотя взвод уехал на стрельбище, а Прищемихин остался в части — вместе со старшиной готовился к инвентаризации, — ему вскоре пришлось вспомнить Коркина.
Замкомвзвода наводил порядок в каптерке, когда его вызвал дежурный по части. Рядом с капитаном стояла высокая миловидная женщина.
— К вашему товарищу приехали, насчет гостиницы я распорядился. Взвод вернется вечером? Хорошо. А пока расскажите о сыне, позаботьтесь, в общем, примите как положено.
— Есть. Извините, пожалуйста, хозяйство в порядок приводим, всякие ложки-плошки. Запылился… Меня зовут Костя.
— Елена Николаевна. Я мама Миши Коркина.
Прищемихин выронил ведомость, которую держал в руках, поднял, спрятал в полевую сумку.
Гостья щебетала не переставая. Возбужденная предстоящей встречей с сыном, она не заметила удивления старшего сержанта; Прищемихин, громыхая замком, с любопытством разглядывал гостью. Одета со вкусом: модная спортивная курточка с «молнией», босоножки на высокой платформе. Совсем молодая. Странно: у такого сыночка мать должна быть соответственной, она же его воспитывала…
Прищемихину захотелось рассказать Мишиной матери о художествах ее сынка. Пусть знает, каково ее золотце, от которого отвернулся весь взвод, пусть прочувствует, пожнет плоды своего воспитания, ведь именно она, эта милая дама, сделала Мишку таким, каков он есть. Всю неприязнь, накопившуюся к Коркину, готовился вылить на его мать Прищемихин. Он ясно представил, что произойдет. Дама побледнеет, глаза заблестят слезами, с негодованием попытается опровергнуть услышанное. «Ложь! Навет! Мишенька не такой!» Ничего не выйдет, Прищемихин легко докажет, что сынок этой элегантной особы в импортных джинсах, красиво облегающих стройную фигуру, отъявленный негодяй.
Да, так нужно сделать. Время есть, взвод вернется не скоро, а пока можно познакомить мадам Коркину с некоторыми пикантными подробностями биографии ее драгоценного чада.
Собственно, что в этом плохого? Пусть знает все, может, сумеет повлиять на Михаила, заставить его перестроиться. Он поймет и осудит свое подлое существо, излечится от всего порочного, плохого…
— Вы с Мишенькой в одном взводе? Ах, даже в одном отделении? Я, простите… для меня это звучит абстрактно, я театровед, далека от военных дел… Расскажите о Мишеньке. Каковы его успехи?
— Служит…
— Он писал, что его ценят начальники и недавно получил повышение, какие-то полоски на погонах.
— Да, звание младшего сержанта.
— Что ж, это неплохо, когда на работе уважают и ценят. Особенно начальники. Вы, я вижу, тоже начальник, у вас на погонах какие-то штучки…
— Я заместитель командира взвода, старший сержант! Вот что обозначают эти «штучки».
Она улыбнулась.
— Значит, вы Мишенькин командир! А как вы к нему относитесь?
— Я?! — растерялся Прищемихин. — Я, собственно…
Лучистые серые глаза, ласковые, чуть насмешливые, на капризных губах — улыбка. Улыбка гнет Прищемихина, ломает. Женщина с любопытством наблюдала, поигрывая бровью, нет, не кокетничала: забавный увалень! Плечи широченные, мощный торс, но робеет, как мальчик. Улыбка звала, поощряла, Прищемихин вовсе заробел, пробормотал невнятно:
— Мы вообще-то его… Но я, собственно…
«Что несу? С ума спятил?! Самое время высказать ультрамодной дамочке, кого она воспитала, что за фрукт ее драгоценный Мишенька. Зачем стесняться? Зачем затушевывать? Разумеется, она простит, мать никогда не осудит сына, даже убийцу. Но пусть получит полную информацию, так или иначе пусть знает все!»
Женщина будто почувствовала, что вот сейчас, сию минуту
